Сколько оплеух принял он в последние три дня! Пусть это будет слабым, но возмездием за мордобой Володи-бомжа в подъезде дома Аркадия.

Дмитрий рванулся вперед, но, запнувшись о подставленную ногу и получив тычок в затылок, свалился на пол. Попытался подняться, но не вышло — подсекли руки ногой так, что крепко приложился головой и остался лежать, спрятав в ладони лицо. Стоявшие вокруг молча, терпеливо ждали.

Меня подмывало, будь что будет, прийти ему на помощь, и, если бы среди них был Фиксатый, я наверняка не выдержала, устроила бы скандал. Но Фиксатого не было, как не было и Явы.

Впрочем, бандиты вели себя спокойно. Они позволили Дмитрию сесть, ощупать лицо и лишь после этого, ухватив сразу в несколько рук за плечи и шиворот, поволокли, не позволяя подняться, под передние колеса «Ниссана» и там, открыв какой-то люк, грубо спровадили под пол.

Опять судьба — находиться ему под землей.

— Иди сюда! — крикнули мне.

Ну вот и меня под землю. Ява держит свое слово. Дай бог, чтобы до конца.

По соглашению с Явой, заключенному в моей машине, я знала, что сидеть мне в обществе Дмитрия по крайней мере до утра, но душенька замерла, заморозившись страхом. Эти орлы не играли, а действовали серьезно. Видно, Ява в свои планы их посвящать не стал, ограничился распоряжениями. Но обходятся со мной мягче. По уху не бьют и в спину не толкают.

Темновато было под землей. Крутые металлические ступеньки. Ближе к низу, поскользнувшись, я пересчитала их, оставшиеся, задом до самого дна. Вскрикнула от боли и неожиданности.

— Таня, что ты? — пожалуй, первые связно произнесенные Дмитрием слова после того, как он очнулся от беспамятства.

— Ну вот, у них уже и разговоры начались! — прокомментировали сверху. — Удачи в делах, ребята! Время у вас есть!

Я оставила без внимания грязный намек, поинтересовалась только:

— Когда мы Яву увидим?

— Когда он пожелает! — ответили и добавили со смешком:

— Пусть этот, что внизу, тебя заведет, а Ява с утра регулировкой займется. Он у нас хороший регулировщик.

У-ни-кальный!

Крышка закрылась, и мы оказались в кромешной тьме. Наверху слышались шаги, голоса, шарканье, а потом крышка натужно заскрипела, будто вкатили на нее что-то тяжелое. Я так и сидела на нижней ступеньке, и мы молчали, слушали, как наверху затихает жизнь. Завозился Дмитрий, устраиваясь поудобнее. Повздыхал. Я боролась с утомлением, с каждой минутой наваливающимся на меня все тяжелее. Пыталась сберечь хотя бы остатки энтузиазма, сгрести их воедино и положить на хранение.

За себя беспокоиться пока не стоило. По тому же соглашению с Явой, если, конечно, он намерен выполнять его условия до конца, утром меня освободят. Но я отдала им Дмитрия, откупаясь от поруки, ответственности и всего прочего, что навещалось на меня в ходе дела не без моего согласия.

Противная штука усталость. И безнадега — дитя ее.

Вытащить Дмитрия из этой переделки я возможности не находила. Не увещевать же Яву, в самом деле! Такая христианская добродетель, как всепрощение, погребена под собором, вытатуированным на его груди. Дмитрия я сдала в полной уверенности в том, что сумею его своевременно вызволить, пользуясь обстоятельствами, но они, похоже, складываются не в его пользу.

Дмитрий зашевелился, зашуршал и, судя по звукам, поднялся на ноги. Сделал осторожный шаг, другой и, запнувшись обо что-то, едва не свалился, чертыхнувшись, затих.

— Уж лучше сидеть! — проговорил.

— Долго? — спросила я.

Он промолчал, может, не так понял?

— Справились, Татьяна, с нами. Сказано было таким тоном, что мне стало стыдно за свою роль и поведение в этой переделке.

— Их было больше, — отозвалась смиренно, успокаивая к основном себя.

— Права ты, я с тобой согласен. — Если он и дальше будет выдерживать такой тон, то я и разрыдаться могу! — Надо было с самого начала рассказать тебе все и не пытаться действовать в одиночку.

Вот так люди и умнеют!

— Откровенность, Дмитрий, — начала я нравоучительно, но, вовремя заметив, осеклась и продолжила по-другому:

— Своевременная откровенность способна уберечь от многих неприятностей. Вопрос в том, как определять ее своевременность.

Отвечать он не стал. Искал сочувствия, а получил назидание. Встал опять и, шурша по полу подошвами, двинулся в сторону. Пыхтел в темноте, звякал металлом, запинался обо что-то.

— Стоп! — скомандовал сам себе. — Ага!

Завозился, зашептал что-то, и в погребе нашем вспыхнул свет. Сощурившись, одарил меня довольной улыбкой, держа а руках толстый провод с висящей на нем голой лампочкой,

— Так-то лучше!

— Как ты ее включил?

— Подвывернута была. Вкрутил до конца, и все дела!

— Так лучше, — кивнула ему.

Он поднял лампочку вверх и, загородясь ладонью от света, вгляделся в меня.

— Таня, ты что, родная, киснешь? Кисну я, да, если я не буду киснуть, раскиснешь ты. Кому-то же надо и унывать. С тобой возиться чересчур хлопотно будет. Хлопочи лучше обо мне, я — женщина!