Спасая Фиксатого от такой участи, я развернула его, безвольного, за плечо и изо всех сил толкнула в спину в направлении окна. Его ноги подкосились, но шаг он все же сделал и упал грудью на подоконник, усыпанный стеклянными осколками. И тут же попытался подняться. И это было мне на руку — я рванула его за ремень и высунула на улицу до половины и сама слетела с ног от сильного толчка сбоку! Димочка угостил, спасибо, родной!

Дмитрий не стал тратить времени на решение проблемы с визитером, а, взяв его за ноги пониже колен, просто перевернул в окно головой вперед. Снаружи раздался кошачий вопль и следом, чуть погодя:

— Эй, мерин, у тебя еще один наш, отдай и его!

— Сейчас! — согласился Дмитрий и, с трудом подтащив тело, в которое вложил столько сил, препроводил его в окно же. Упало оно мягко. Снаружи его ждали и приняли.

— Один — ноль! — хрипло объявил Дмитрий, опускаясь на пол между окнами, прямо на стекляшки. — В нашу пользу!

Я не стала его поздравлять, знала — продолжение следует. Он подобрал цепь, подергал, зажав в кулаках, улыбнулся лязгу.

— Сейчас отдохну и пойду на улицу, поубиваю мерзавцев!

Какими по-глупому самоуверенными делаются мужики после первого же успеха!

От куртки на нем был оторван карман, свисал жалким лоскутом. Через щеку шла кровоточащая царапина, и почему-то была расстегнута ширинка. Его поза была подобающей, и в ширинку, распахнутую по этой причине настежь, высовывался уголок фланелевой рубашки.

— Эй, Филипповы! — послышался снаружи бодрый и насмешливый голос.

Ну вот и я сподобилась причислению к клану ювелира. Поднялась и, подойдя к Дмитрию, носовым платком промокнула ему от крови щеку. Он поморщился, но посмотрел благодарно, поймав, поцеловал кончики моих пальцев.

— Филипповы, эй, але!

Я на всякий случай шагнула к двери, а Дмитрий грузно поднялся, осторожно выглянул в окно и едва успел пригнуться. Над его головой в комнату, кувыркаясь, шипя и выбрасывая во все стороны плотные серые клубы дыма, влетел аэрозольный баллон, грохнулся об пол и закрутился как бешеный. Комнату вмиг заволокло мутной пеной, от которой нос и горло наполнились швейными иглами. Я, кашляя, согнувшись в три погибели, выскочила за дверь. Газовая атака! Образцово подготовился Ява к штурму! Это сюрприз! Из комнаты сквозь непрекращающееся шипение доносились звуки возни и мучительный, утробный храп. Кое-как продышавшись, я набрала полную грудь воздуха и нырнула в приоткрытую дверь. Глаза защипало, но терпимо. Сквозь туман я разглядела, что Дмитрий корчится, уже еле двигаясь, на полу. Ощупью я добралась до шкафа, схватила лежащий на нем кожаный облезлый кейс и, страдая от удушья, вернулась к двери, стараясь двигаться тихо и как можно быстрее.

— Не пори горячку! Сейчас проветрится, подожди немного! — донеслось с улицы.

Это не мне.

Дыша наконец всей грудью, через кухню выбежала на веранду. Стараясь не шуметь, сдвинула тумбочку, подняла гвоздодером половицу, нащупала под полом ручку и отчаянным усилием потянула ее к себе. Узкая крышка подалась сразу, медленно и мягко, с тонким скрипом петель, показалась краем над уровнем пола. Бухнув кейс в открывшуюся черную и узкую дыру, опустила крышку на место. Пристроив половицу и поставив на место тумбочку, поспешила обратно.

Туман в комнате заметно поредел — я от двери, различила даже цепь в руке Дмитрия.

«Надо, Таня!» — сказала себе и, как на эшафот, шагнула в ад. Вдохнуть потребовалось всего раз. Судорога перехватила гортань. Тошнота почему-то ударила в голову, свела глаза к переносице, и я, успев подумать, что падаю, свалилась на оказавшийся пухово-мягким до неощутимости пол.

Как бы там ни было, а из небытия приходится выныривать, пока еще жива, как из темной воды, хоть это и не всегда во благо.

Вместе со звуками на меня всеми пудами навалился собственный вес. Все слилось в непреодолимое головокружение, а тяжесть тела продавила внутренности тошнотой. Первые минуты были нехороши настолько, что нельзя было двинуться, но и в неподвижности оставаться тоже было невозможно. Застонав, я, наверное, как-то пошевелилась, потому что услышала сквозь заполнявший голову звон слова, смысл которых не сразу дошел до ума:

— Ты смотри, мокрощелка-то оживает!

И поняла, что это про меня, только после того, как получила несколько подбадривающих пощечин.

— Как бы не загнулась! — произнес тот же голос. — Отвечай потом за нее.

— Колоть будем?

— Давай!

Через некоторое время я почувствовала в бедре боль от укола, открыла глаза, но поняла только, что кто-то, склонившись, смотрит на меня, держа мою голову ладонью под подбородок. Шум в ушах быстро пошел на убыль.

— Живая! — проговорили с удовлетворением.

— Надо же, мужик до сих пор в ауте, а она — вот! Что значит баба!

Вскоре мне полегчало настолько, что, цепляясь за спинку сиденья, я смогла сесть и осмотреться. Внутренность «Ниссана» все еще плыла перед глазами, но в голове окончательно прояснилось, и если не принимать во внимание одышку и слабость, состояние можно было признать удовлетворительным.