Шрифт:
Леха подумал еще немного, насупив брови и барабаня пальцами по краю стола, и решительно сказал:
— Ты вот что, Ромен Роллан. Как говорят в Одессе — кончайте этих глупостей! Переработал… Так и в дурку попасть недолго!
Максим только плечами пожал. Он давно свыкся с привычкой приятеля называть его именем классика французской литературы и даже завидовал иногда Лехиному неиссякаемому жизнелюбию и оптимизму.
Но сейчас он говорил очень серьезно:
— У меня тут доктор есть знакомый, очень хороший. Как раз для таких, как ты. — Он выразительно покрутил пальцем у виска.
— Хочешь сказать, бизнесмены к психиатрам ходят? — удивился Максим.
— А то! Ходят, конечно… Только не рассказывают никому об этом. Не принято, знаешь ли. Все равно как к венерологу идти — стыдно, а надо! Он и берет — дай боже… За конфиденциальность.
В голосе приятеля звучала такая искренняя озабоченность и желание помочь, что, неожиданно для самого себя, Максим согласился.
Доктор был как из чеховских рассказов — пожилой, с добрым усталым лицом и внимательными черными глазами. Даже его седоватая, аккуратно подстриженная бородка, видимо, должна была внушать пациентам доверие, но Максим все же чувствовал себя неловко. Рассказать все о том, что произошло с ним прошедшим летом, было бы совершенно невозможно! Чистая шизофрения. А потому он сидел, неловко сгорбившись на стуле, и бормотал какие-то незначащие слова:
— Да, да, писатель, работа творческая, образ жизни тоже не бог весть какой правильный, бессонница, стресс, перегрузка… Нет, алкоголем не злоупотребляю. Так, в компании или по праздникам. Травма головы? Да, было такое недавно, ограбили в подъезде. Да, наверное, могло быть сотрясение мозга. Нет, к врачу не обращался — не до того было.
Доктор слушал его и кивал, всем своим видом показывая, что речь идет о чем-то легком, неопасном, встречающемся почти у каждого человека в наше нервное время. Только когда Максим рассказывал о травме, укоризненно посмотрел на него, всем своим видом давая понять, что не достойно взрослого и умного человека так наплевательски относиться к своему здоровью…
Но в глубине его глаз за стеклами очков Максим видел, что этот плакатный Айболит не верит ему, ни на грош не верит.
Выслушав его жалобы, доктор выписал рецепт на эти самые таблетки и предложил пройти курс психотерапии. Мол, психоанализ помогает человеку лучше осознать себя, решить все внутренние противоречия, избавиться от комплексов и фобий… Всего полгода — проблем как не бывало!
Рецепт Максим взял и насчет остального обещал подумать, но про себя знал точно — ни на какие сеансы он ходить не будет. Еще не хватало! Про психоанализ он знал только из трудов доктора Фрейда, читанных в студенчестве потому, что это было запрещено, а значит — ужасно интересно, да из американских фильмов, где каждый уважающий себя представитель среднего класса старше сорока лет, измотанный работой, непростыми отношениями с женой и призраком надвигающейся старости, непременно ходит к психоаналитику. И то и другое особых надежд не внушало. «Подавленное либидо» было актуально в конце девятнадцатого века, но не теперь, после полной и окончательной победы сексуальной революции, а лежать на кушетке и рассказывать незнакомому человеку про свои детские переживания по поводу потери плюшевого мишки и припоминать, в каком возрасте перестал писаться в постель, вовсе не хотелось.
Зато таблетки помогли. Вот сейчас бы самое время воспользоваться — лечь в постель и заснуть тяжелым «химическим» сном без сновидений, который наваливается, словно огромная мохнатая лапа, а потом встаешь с тяжелой головой и весь день ходишь как неприкаянный, ощущая звон в ушах и мутную вялость во всем теле. И память о прошлом постепенно уходит далеко-далеко, не терзает и не мучает больше, кажется чем-то малозначительным и почти нереальным, словно перипетии сюжета давно прочитанной книги…
Спать, спать, остальное — завтра! Вот самое правильное решение. Но вместо этого Максим решительно затушил в пепельнице догоревшую почти до самого фильтра сигарету и снова открыл тетрадь.
«Я хотел было закрыть глаза, как в детстве, когда казалось, что крыса шуршит под кроватью или из шкапа с игрушками смотрит страшный бука, — и не смог. Чувствовал я себя так, будто непостижимым образом оказался там, в самой гуще, событий, и никуда не мог скрыться.
Словно некая могучая сила во что бы то ни стало пыталась заставить меня досмотреть этот кровавый спектакль до конца…»
Все оставшиеся в живых защитники Золотого города окружили царя с царицей. Даже матери принесли маленьких детей и теперь стоят, прижимая их к груди.
Царь что-то говорит, указывая то на женщин и детей, то на врагов, штурмующих стены. Собравшиеся слушают его в напряженном молчании, и почти против воли Саша почувствовал, что понимает слова незнакомого языка.
Лучше бы и не знать такого… Страшное дело замыслил царь — убить всех жен и детей, чтобы избежали они позорного плена, а потом — ринуться в последний, безнадежный бой и погибнуть со славой.
Воины отводят глаза. Один, самый молодой, закрывает лицо руками. Одно дело — быть убитым в битве, унеся с собой столько врагов, сколько сможешь, но как поднять оружие против тех, кого любишь?
Вперед выходит молодая царица. Она прекрасна, как сама жизнь, и кажется нелепым, несправедливым, почти чудовищным, что через несколько минут ее на станет.
Но даже сейчас на губах ее играет улыбка, словно вовсе не страшно ей умереть от руки любимого, словно для нее это — вовсе не горе, а великая радость и честь. Она обнимает мужа, в последний раз приникает к его губам, потом целует лезвие меча и, отбросив в сторону длинные волосы, склоняет голову. Царь-жрец заносит меч над юной женой, и видно, как слезы текут по его щекам.