Шрифт:
Максим уже придумывал какой-нибудь повод, чтобы отказаться, но Леха позвонил сам.
— Ты, Ромен Роллан, часам к восьми подгребай, — весело сказал он, — ресторан «Новый свет», схему проезда я тебе по Инету скинул уже. И не вздумай всякую хрень покупать, подарок типа… У меня и так этим говном вся квартира заставлена!
— Да я вообще-то… — замялся Максим. Очень не хотелось обижать друга отказом, но и тратить вечер на бессмысленные посиделки — тоже. На том конце провода воцарилось гробовое молчание, и это не предвещало ничего хорошего. — Может, как-нибудь в другой раз? — спросил он с надеждой. — Посидим вдвоем, отметим… Не будь ты таким формалистом!
— Даже не думай, — отрезал Леха, — обижусь. Знакомых у меня много, а друзей — нет. Должен же хоть кто-то глаз радовать за столом! Все, до встречи.
Максим с тяжелым вздохом повесил трубку пошел бриться. По дороге он мысленно клял себя за мягкотелость и в ресторан приехал в отвратительном настроении. Тяжелая, помпезная роскошь банкетного зала с вычурной позолоченной мебелью, дубовым паркетом и белоснежными крахмальными скатертями тоже почему-то совсем не радовала, а скорее раздражала его. Будто в музей пришел…
Веселье уже было в полном разгаре, звучали тосты, звенели бокалы, вино лилось рекой, и официанты сбивались с ног, таская тарелки с новыми и новыми блюдами. Он чувствовал себя немного лишним на этом празднике жизни. Сам никогда бы в такой ресторан не пошел…
Максим вручил Лехе пакет с его любимым парфюмом от Hugo boss, и хоть приятель и протестовал («Я же говорил — ни к чему это!»), но видно было, что подарок ему понравился. По крайности, лишним не будет.
Соседом Максима за столом был огромный, кряжистый, словно медведь, мужик, по недоразумению втиснутый в дорогой костюм от Армани. Пил он много, почти не закусывая, и на бокал Максима с минералкой косился явно неодобрительно.
— Здоровье бережешь? Ну-ну…
Максим как раз прикидывал, как бы поскорее свалить с этого сборища незаметно, и вступать в бессмысленную дискуссию ему совершенно не хотелось. Тем более с нетрезвым и агрессивно настроенным собеседником.
— Да нет… За рулем я, — ответил он вполне мирно.
Но сосед, кажется, и не слышал его. Он смотрел куда-то в пространство, и чем больше пьянел, тем дальше уходил от окружающей реальности.
— Это фигня… Вот в Афгане мы все больше спирт пили.
Удивительно — ведь больше двадцати лет прошло с тех пор, как по мановению сонных бровей впавшего в маразм генсека тысячи русских парней воевали и умирали в чужой стране, но видно было, что этот большой и сильный человек, много чего повидавший на своем веку, душой был все еще там. Он пил и все говорил, говорил… Рассказывал, как их автоколонна напоролась на засаду под Кандагаром, как духи расстреливали их в упор, прячась в скалах, как он, восемнадцатилетний пацан, угодил под пулю и думал — все, конец, а потом старшина тащил его, раненого, на себе к своим…
Максим как будто воочию видел обожженные солнцем горы, красно-желтую, сухую землю под ярко-синим небом, таким чужим, нездешним… И вертолет, зависший высоко-высоко в синеве. Оба они даже не заметили, как постепенно опустел банкетный зал, гости разъехались, и только какая-то парочка ворковала в углу, да усталые официанты убирали посуду со столов.
Выговорившись, странный собеседник Максима как будто успокоился. Теперь он выглядел совершенно трезвым, только глубже залегли жесткие складки на лице да глаза смотрели строго и грустно. Он налил очередную рюмку, встал, выпрямился во весь рост и произнес почти торжественно:
— Игорь Ткаченко, гвардии старшина десантных войск… [7] Где бы ты ни был, пусть тебе будет хорошо!
Одним махом он выпил рюмку до дна и швырнул ее об пол. Стекло жалобно зазвенело, и официант, что как раз заканчивал собирать тарелки, вздрогнул от неожиданности, но ничего не сказал, конечно. Только быстро убрал осколки. Вышколенные они здесь, отметил про себя Максим.
— А тебе, братан, спасибо за разговор. Будь здоров.
Он опустил ему на плечо свою тяжеленную, широкую лапищу, сжал на секунду, повернулся и вышел прочь. В этот миг Максим почувствовал себя так, словно сам на секунду стал его боевым товарищем… И от этого почему-то сердце наполнилось гордостью.
7
Подробнее об Игоре Ткаченко см. в романе В. Борисовой «Поезд следует в ад».
Потом, уже в машине Максим сообразил, что даже имени его спросить не успел. Да, наверное, и не надо было.
«Ранение мое оказалось тяжелым. Один из осколков засел особенно глубоко, возле самого сердца, и доктор Вересов, оперировавший меня, не решился трогать его. Было время, когда даже он не надеялся, что я выживу. В госпитале я пролежал почти месяц, хотя на нашем направлении фронта шли тяжелые бои, немцы наступали и раненых старались поскорее оправлять в тыл. Доктор опасался, что я не вынесу долгой дороги…
Наконец, когда он посчитал меня достаточно окрепшим, я оказался рядом с другими моими товарищами по несчастью в ожидании поезда. Даже самому не верилось — неужели я еду домой?»