Шрифт:
И — свершилось. В те дни, когда краном подцепили памятник Железному Феликсу, и висел он, словно казненный, казалось — вот она, свобода! В три коротких августовских дня девяносто первого, когда тысячи людей почувствовали себя не испуганным стадом, а гражданами своей страны и пошли защищать Белый дом, не ГКЧП они победили, а в первую очередь собственный страх. И ходили по улицам люди с такими лицами, что не привелось видеть ни до, ни после, и незнакомые поздравляли друг друга и улыбались… Казалось — не будет возврата к старому!
По очень скоро открылось, что хоть и перестала существовать система принуждения, много раз обруганная либерально мыслящей интеллигенцией, но жить почему-то никому лучше не стало, а, напротив — гораздо хуже и тяжелее.
«Летом 1917 года над Москвой висела сплошная пелена пыли. В городе было нечем дышать. Маменька все чаще кашляла, кутаясь в теплый серый платок даже в жаркие дни, а отец не ходил больше на службу, сидел целыми днями в кабинете, курил и о чем-то сосредоточенно думал.
Помнится, именно он настоял, чтобы мы уехали в Дивеево — хотя бы до конца лета. Поначалу я было воспротивился. Конечно, хотелось отдохнуть немного в деревенской тишине от шумного, пыльного города, от бурных событий последних месяцев, но разлука с Конни стала бы для меня нестерпимой. Каждый день она занимала все больше места в моих мыслях, в моей душе, и, уходя от нее вечерами, я через час уже начинал скучать. Хотелось быть рядом постоянно, видеть ее глаза, ее улыбку, говорить с ней…
В конце концов и это противоречие разрешилось наилучшим образом. Конни отправилась в Дивеево с нами! Там, в маленькой церкви, построенной, по преданию, еще при царе Алексее Михайловиче, мы и обвенчались 16 июля 1917 года.
Свадьба была тихой и скромной — таково было наше общее желание. В церкви собрались только самые близкие — мои родители, сестры, да еще Илларион Петрович нарочно приехал в Дивеево из Москвы на несколько дней».
В то утро Александр проснулся очень рано. Только что пропели петухи на деревне, и в комнате пахло утренней свежестью, скошенной травой и свежевыпеченным хлебом с кухни.
Он выглянул в окно. Старый сад, разросшийся и сильно запущенный, совсем не изменился с тех пор, как он еще мальчишкой играл здесь в индейцев и рвал зеленые яблоки.
Александр от души, с хрустом потянулся и пошел умываться. Сегодня такой торжественный день… Вот уже две недели они жили в имении, и все это время только и разговоров было, что о предстоящей свадьбе.
Конни с маменькой и сестрами о чем-то шушукались, затворившись в дальней комнате, шуршали какими-то материями, вынутыми из сундуков, и Александра, стоило ему лишь сунуться туда, выпроваживали со словами:
— Иди, иди! Нельзя жениху свадебное платье видеть. Примета плохая.
Он только вздыхал и покорно отправлялся бродить по окрестностям, как, бывало, ходил еще гимназистом. Радостно было узнавать знакомые тропы в лесу, где, кажется, он узнавал каждое дерево, как старого, давно покинутого друга… Только в Чуриловский овраг Александр не наведывался больше. Не хотелось почему-то — и все тут!
И в деревню он тоже не ходил. Тягостно было появляться там, среди замученных непосильной работой баб, подростков, ребятишек с раздутыми от голода животами, и чувствовать у себя за спиной неприязненные взгляды.
И вправду — трудно жила деревня. Всех мужиков давно угнали на фронт, а если кто и вернулся — то калекой, как Гришка, с которым когда-то они ездили в ночное и пекли картошку в костре. Без руки — ни пахать, ни сеять… Не мужик, а лишний рот в доме! Теперь последние копейки он оставлял в кабаке и вечно ходил пьяный, лохматый и злой. Увидев как-то Александра, он не поздоровался, нарочно отвернулся.
— Барам везде хорошо, хоть на войне, хоть где, — ворчал он, — офицеры там кофий пьют, а нам хлеб такой давали — хоть об землю бей, да шти с гнилой рыбой!
От этой встречи в душе остался нехороший, мутный осадок. Но сейчас думать о плохом не хотелось. Ведь сегодня — особенный день, может быть, самый важный в жизни… Они с Конни так долго ждали его! Александр немного робел, он даже не представлял себе, что значит — быть женатым, семейным человеком. Начнется ли после этого другая жизнь? Или просто появится кольцо на пальце и они с Конни будут спать в одной комнате, а не в разных?
Он еще умывался у рукомойника, плеща в лицо ледяной водой, когда маменька тихонько постучала в дверь:
— Саша… Саша, ты не спишь? Время в церковь идти! Собирайся.
Через несколько минут Александр вышел на веранду, одетый в довоенную еще пиджачную пару — единственный свой штатский костюм — и пытаясь справиться с непокорным галстуком, который, хоть убей, не желал завязываться как надо.
— Никак не могу вспомнить, как вязать этот узел! — крикнул он и тут же осекся, потому что увидел Конни.
Она стояла, улыбаясь, с букетом цветов в руках, темные локоны выбивались из-под фаты, и Александр позабыл обо всем на свете — так она была хороша в чем-то белом, кружевном, струящемся… Из такого, наверное, шьют крылья ангелов!
Путь до маленькой деревенской церкви был недолгим. Конни шла под руку с отцом, не поднимая глаз, и на лице у нее появилось выражение как у маленькой девочки, когда строгая гувернантка впервые ведет ее в гимназию. Илларион Петрович ужасно скучал и томился в деревне, рвался обратно в город, но сейчас и он был преисполнен торжественности.