Шрифт:
То, что было дальше, Александр помнил смутно — как они с Конни бестолково суетились вокруг ребенка, как он бежал знакомой уже дорогой за доктором по ночной заснеженной Москве, оскальзываясь на льду и увязая в сугробах… Все это было похоже на кошмар, когда хочется закричать и проснуться в своей постели, с радостью убеждаясь, что это только страшный сон.
Когда они с доктором вернулись, все было уже кончено. Тельце девочки неподвижно лежало в кроватке, и сразу же было видно, что это — особая, мертвая неподвижность. Синие глазки, которыми он так любовался, закрылись навсегда…
Конни сидела рядом, склонившись над своей Настенькой, словно еще не поняла, что произошло. Доктор, чертыхаясь сквозь зубы, достал шприц из своего чемоданчика, закатал рукав ее платья и сделал какой-то укол, но она даже не пошевелилась, словно не почувствовала.
— Уложите ее. Пусть поспит хоть немного, — бросил он и вышел прочь, словно даже ему тягостно было оставаться в этой комнате, где самый воздух был пропитал смертью и горем.
Александр подошел к жене и положил руку ей на плечо.
— Не надо здесь больше сидеть, — тихо попросил он, — Настенька умерла… Ляг, отдохни, на тебе лица нет.
Конни посмотрела на него совершенно безумным взглядом и ответила:
— Не могу, Сашенька! Она держит меня… Не отпускает.
Александр увидел, что крошечная ручка ребенка намертво вцепилась в прядь ее длинных волос. Он осторожно разжал похолодевшие пальчики, но Конни сидела все в той же неудобной, согнутой позе, словно окаменела.
— Не надо, милая, успокойся, пожалуйста. Хотя бы ради меня, — говорил он. — Все это когда-нибудь кончится, у нас еще будут дети…
В глазах у Конни появилось осмысленное выражение, и только теперь Александр понял, что она все-таки слышит его. Она покачала головой и твердо сказала:
— Нет. Не будет у нас детей, Саша. Никогда не будет.
Она говорила спокойно, и глаза ее были сухи, бесслезны… Но под этим спокойствием Александр увидел черную пустоту, просто бездну отчаяния — и ужаснулся. Лучше бы уж плакала, что ли!
— Но почему?
— Потому что больше не хочу обрекать своего ребенка на такую жизнь. Настеньке я ничем помочь не смогла… Просто сидела и смотрела, как она умирает.
Голос ее прервался, в горле словно забулькало что-то, и Конни разрыдалась, спрятав лицо на груди Александра.
— Просто сидела и смотрела, понимаешь? — повторяла она.
«Стоял морозный, пронзительно-ясный день, когда мы предали земле свое дитя. Промерзшая земля звенела под лопатой, и пьяненький кладбищенский сторож все кряхтел, что копать тяжело, земля словно каменная, и надо бы добавить сверх оговоренной платы „на сооружение полдиковинки для сугреву“.
На Конни было страшно смотреть. Глаза ее, окруженные тенью многодневной бессонницы, глубоко ввалились, губы, плотно сжатые, стали какого-то мертвенно-синеватого цвета. Я все время боялся, что она не выдержит, упадет…
Не помню, как добрели мы до дома в тот страшным день. Потом я растапливал печку последним поленом, согревал ее застывшие руки своим дыханием, растирал тонкие пальчики, целовал каждый ноготок со всем безумием жалости и нежности, говорил какие-то слова утешения…
Почти до утра мы просидели с ней, обнявшись на потертом диванчике, и, когда она заснула, я осторожно уложил ее, накрыл пледом и сидел рядом, держа ее руку в своей и прислушиваясь к ее дыханию.
Наше горе связало нас еще прочнее. Ведь, кроме друг друга, у нас больше не осталось никого на свете…»
Максим отвел глаза. На миг ему показалось, что эти строки написаны не чернилами, а кровью сердца. Вот такого — не дай бог пережить никому. Разруха всегда особенно сильно бьет по самым слабым и беззащитным — детям, старикам, инвалидам…
А ведь на его памяти тоже был такой период! Деньги вмиг обесценились, зарплаты ни на что не хватало, кругом шли сокращения, и тысячи людей оказались в одночасье выброшены на улицу. Многие из друзей Максима, тех, кто с таким трепетом и нетерпением дожидался свободы, затосковали по прошлому, когда все было, может, и скудно, может, и скучновато, но понятно и предсказуемо. А теперь пришлось выживать кто как умеет — перебиваться случайными заработками, торговать, искать работу, переучиваться и получать новые профессии… Самые отчаянные и рисковые сумели вписаться в бизнес, как Леха, другие — опустились на самое дно, как Коля Беглов, который в институте был комсоргом группы, а потом подрабатывал грузчиком на рынке и постепенно спивался, пока не устроил пожар в собственной квартире, уснув с непотушенной сигаретой в зубах.
И в Москве — еще ничего! Здесь, но крайности, всегда горит электричество, в домах температура не опускается ниже нуля и вода течет из крана. Ежедневно пользуясь благами цивилизации, как-то перестаешь их замечать!
А Россия велика, и сколько разбросано по ее просторам больших и малых городов, где людям жить еще тяжелее? Одно дело — слышать в новостях по телевизору, что где-то прорвало трубу и целый город остался без тепла или погружен в полную темноту, и совсем другое — выживать, согреваясь собственным дыханием, и ходить с ведром до ближайшей колонки. Одно дело — знать, что где-то умирают дети, оттого что в роддоме отключили электричество, и совсем другое — если это твой ребенок, а ты ничем не можешь ему помочь. Как бабушка…
Максим почувствовал, что по спине бегут мурашки. Ребенок их еще не родился, но Верочка уже сейчас любит его. Видно, у женщин материнский инстинкт включается автоматически… А если бы с ним случилось такое? Брр, даже подумать страшно!
«Поначалу мы с Конни были ошеломлены своим горем до такой степени, что почти не замечали ничего происходящего. А вокруг шла жизнь — уродливая, страшная, но все-таки жизнь.
Надо было вставать по утрам, топить печь, стоять в очередях за хлебом, да еще отрабатывать „снеговую повинность“ — расчищать улицы и тротуары. Зима стояла холодная и снежная, но я иногда бывал даже рад физической работе — размахивая ломом или лопатой, легче отвлечься от грустных мыслей. В такие дни я возвращался домой совершенно обессиленный, падал в холодную постель и сразу же засыпал мертвым сном.
К середине зимы впереди замаячила новая напасть — людей в принудительном порядке стали мобилизовывать в „трудовую армию“. Так новая власть реализовывала в действии лозунг „нетрудящийся да не ест“. Бывших „буржуев“ (к которым, несомненно, относился и я!) отправляли на самые тяжелые работы — рытье траншей, строительство дорог, торфоразработки… Уже неоднократно заходил „уполномоченный по дому“, справлялся по спискам, жильцов, кто где служит и есть ли праздношатающиеся элементы.
Я уже смирился со своей участью. Мне было совершенно все равно, что будет со мной дальше. Мучило только одно — а как же Конни? Как она без меня?
Спасение пришло с неожиданной стороны…»