Человек дороги Слава из Бердска определял этот феномен всеобщего радушия как поток добра, соглашаясь, что на Сахалине верховье оного потока. Зная, что там всё дорого, Слава закупился в Хабаровском супермаркете, но не учёл, что на острове местные будут потчевать его завтраками, обедами и ужинами, и заваливать дарами так, что часть продуктов вернётся на материк, не покинув рюкзака. То же со мной: не успев провести часа на сахалинской земле, я был накормлен бутербродами, икрой морских ежей и запечёными рапанами. Последние, как с удивлением узнал, оказались прародителями черноморских ракушек - тех самых, которые продаются в сувенирных лавках. Присосавшиеся к днищам судов, пришедших из холодных морей, моллюски десантировались в воды юга и учинили геноцид туземным устрицам, мидиям и гребешкам. Губа не дура! Морские звёзды, составлявшие рапанам естественную конкуренцию в океане, следом не откочевали, и оккупанты бесчинствуют до сих пор. Сахалинский незажравшийся рапан значительно меньше, сантиметра три. Ребята, с которыми я заобщался на берегу - два Павла, Ира и, вроде бы, Лена - готовили его за пару минут (выковырять из раковины, отрезать лишнее, поджарить), получалось вполне съедобно, но сравнения со вкусом своих жертв переселенцы не выдерживают. Славные получились посиделки, тем приятнее, что это было в день моего рождения. Ребята, не зная об этом, устроили мне отличный праздник, и я им благодарен. Павлы обрисовали те уголки острова, где приезжему необходимо побывать, я уделил внимание краям, по которым добирался, обсудили разное, сошлись во мнении, что хабаровские комары - самые лютые в стране... да-да, тамошние насекомые дадут фору беломорским кровопийцам, каковых я, по незнанию, считал хитросделанными. Разницу ощутил сразу: высадившись в пригороде вечером, и сочтя, что шляться по чужим улицам впотьмах ни к чему, поставил палатку в перелеске у трассы. И следующие двадцать минут убивал комаров. Но меньше их не становилось, будто на место каждого павшего заступали двое новых бойцов. Крылатые вампиры пикировали на тело, аки истребители, раздувались на глазах, и стремительно улепётывали, закрепляя господство в воздухе. Когда рукава футболки напитались кровью, я понял, что всерьёз терплю поражение, и если ничего не предпринять, завтра в палатке найдут синевато-бледную тушку туриста. "Московский донор спас комаров от голода" - не прочитали жители в "Хабаровском гудке", ведь я позорно отступил, оставив поле боя злодейским букахам, собрал вещички и смылся в город.

Морские ежи, о которых я прежде не имел понятия, валялись на отмелях под ногами, и ребята собрали их целую кучу. Довольно крупные, больше ладони, ракушки округлой и приплюснутой формы, покрытые мягкими иголками, элементарно вскрывались ножом. Если воткнуть острие в ротовое отверстие иглокожему и повернуть, как ключ, раковина разламывалась пополам, обнажая внутренние стенки, покрытые жёлтой икрой, и истекая жидкостью. Можно было потреблять икру по-сахалински, наподобие киви - собирая ложкой (или по-нашему - пальцем) и по-японски, смешав солоноватую жижу с икрой. Мне пришлись по душе все способы, и с хлебом, и с "Докторской". Юбилей получился запоминающимся. Предыдущий десяток днюх был проведён в дороге - конец августа слишком приятное время, чтобы тратить его на отмечание календарной даты, и в эту пору я, как правило, куда-нибудь ехал. И никогда не упоминал, что день чем-то отличен от прочих. А сахалинцам сказал при прощании, потому что хотел, чтобы ребята почувствовали, что совершили хорошее дело. Ведь они вряд ли воспринимали наши посиделки в таком ключе, а хотелось, чтобы возникло понимание: вечер был для меня особым, и стал он таковым, благодаря им.

Ту ночь я провёл на берегу Татарского пролива, в тишине, изредка нарушаемой шумом машин на близлежащей дороге, в темноте - звёзды мигали над головой, чуть отражаясь в волнах, и в нескольких километрах правее светил огнями порт. Я курил, вдыхая душистый дым вместе с морскими ароматами, выпускал его в огромное небо и лениво размышлял о том, что табак - маленькое утешение маленьких людей. Таких, как я, не знающих своей судьбы. У нас в жизни два успокоительных - бог и сигареты. Мне остаются сигареты. Было хорошо лежать вот так, не зная будущего, на краю земли, уходящей в море. Есть приятность в том, чтобы ночевать не дома.

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных известкой,

Вздыхает ветр, живет глухой раскат...

Странствуя в одиночестве, я предпочитаю не беспокоить людей своим визитом, а спать в лесу или, например, в парке. Но в чужом городе в выходной или праздничный день с мириадами шумных граждан, слоняющихся повсюду, этот вариант отпадает. Современный автостопщик, не имея контактов в населённом пункте, куда его завела дорога, окунается в интернет, поминая слово "каучсёрфинг", а я направлялся на кладбище - тихое и безлюдное место с массой закоулков, где можно прекрасно задрыхнуть на тропинке без опаски, что об меня кто-нибудь споткнётся. А коли всё-таки споткнётся, сам виноват, незачем по погосту ночами лазать, там люди отдыхают.

Если же вопрос ночёвки выпадал на будни, было легко притулиться где угодно. Так, в весеннем Мурманске, я жил прямо на Зелёном Мысе - сопке, возвышающейся над столицей Заполярья. Засев за оградой метеостанции, в пяти минутах ходьбы от "Алёши", мемориала советским защитникам, я три дня жёг в костре столбы от станционного забора, валявшиеся рядом, согреваясь в анемичном тумане полярного дня. Правда, раз попалось бревно, вымазанное гудроном, которое дало такой столб дыма, что на метеоплощадку выскочил сотрудник, активно дискутируя по телефону. Видимо, из города звонили, предполагая пожар. В остальном, до меня никому не было дела.

Из подобных экстравагантных пристанищ вспоминается крыша остановки, бетонного образчика советского зодчества под Керчью - покинув город в сумерках, я изрядно прошагал, надеясь выйти из обжитой черты и завалиться в тихом месте. У скитаний без палатки есть два минуса: если ночью польёт дождь, придётся надевать ветровку, напяливать непроницаемую накидку на рюкзак и, сев на него, ждать, когда хляби уймутся (или ничего не предпринимать. В конце концов, как писал странник Алексей Неугодов: со временем, мол, начинаешь понимать разницу между спальником, мокрым насквозь, и спальником, полным воды), и ещё, ложась спать в границах цивилизации, рискуешь проснуться от того, что твоё лицо облизывает собака. Но это ничего: минута паники, зато умываться не надо. А перед сном можно любоваться звёздами и светляками, порхающими вокруг, и не надо покупать палатку. Под Керчью же нашлась чудесная остановка с тёплой гудроновой крышей, на которую смог бы забраться любой ребёнок и даже я с громоздким рюкзаком. Машины окатывали светом фар, но мчали дальше.

Конечно, лежанка с нодьями в морозном лесу тоже была весьма необычна. Кстати, подвозивший меня потом дальнобойщик рассказал, что стоял в ту ночь в пяти километрах к востоку и зафиксировал на термометре сорок два градуса, а увидев меня на трассе, думал, будто я китаец. В этом меня ещё не обвиняли. Удивлённый, я посмотрел в зеркало и обнаружил, что кожа на участках от уголков глаз к вискам, не закрытая шарфом-шапкой-капюшоном, отчётливо покраснела и явно была обморожена... Но самым уютным из странных прибежищ, где хорошо отдыхалось, была ленинская комната маяка в посёлке Кашкаранцы на берегу Белого моря, куда нас с напарником радушно водворил его тёзка смотритель Сергей. Целая стена в оной комнате была увешана почётными грамотами победителям социалистических соревнований, начиная с тысяча девятьсот лохматого года.

К кашкаранскому маяку относилась не только башня с поразительно тусклой лампой наверху, но и прилегающий городок для персонала - раскрашенные в яркие цвета домики с новенькими пожарными щитами - он смотрелся вопиюще состоятельно на фоне обнищалого, обезлюдевшего села с мрачными перекошенными избами. Причиной контраста являлся тот факт, что населённый пункт был включён в Терский район, а маяк находился на обеспечении Архангельска - триста километров морем и полторы тысячи по суше. В селе росла стела со списком жителей, погибших в Отечественную, который почти весь состоял из перечисления людей двух фамилий: к одной из них принадлежал маячник, принимавший нас в гостях в Кашкаранцах, а ко второй - его друг Макс, с которым мы свели знакомство раньше, и началось оно презанятно, с фразы "Пустите их помыться!".