Помеха движению была налицо, труп следовало убрать, но он засел крепко. Машинист, зараза, заниматься этим отказался, сославшись на то, что едет без помощника и покидать кабину не имеет права. Как я выяснил позже, таких машинистов не больше четырёх десятков на всю страну - видимо, нам повезло. Я слабо знаком с регламентом действий локомотивной бригады, но твёрдо уверен, что в инструкции проводника об уборке трупов вообще ни слова. Однако, подводить начальника, хорошую тётку, не хотелось, необходимо было действовать. Схватив труп за руки, попытались его выдернуть - не пошло. Подёргали за ноги, кое-как раскорячившись под ходовой частью, и тоже безрезультатно. Времени было чуть, с отрывом в полчаса за нами шёл товарняк, а потом ещё один пассажирский. Никаких рабочих, специализирующихся на решении проблем со жмуриками, поблизости не наблюдалось. Помеху надо было ликвидировать, но основательно прижатое тело (какие-то ткани наверняка были защемлены между гребнем колеса и рельсом) не желало покидать место дислокации... решено было достать труп частями - разорвать его по линии разреза, начатой колесом, и вытянуть сначала верхнюю часть, затем нижнюю.

ПЭМ принёс лом, примерился и... в следующее мгновение произошло несколько событий: ПЭМ хрястнул ломом в живот трупу, изо рта покойника выплеснулась струйка тёмной жидкости,и одновременно фонтан некой жидкости ударил изо рта чувашского коллеги. Секундой позже, мы переглянулись с начальником и расхохотались. Эта сцена навсегда останется в памяти: ночь, ПЭМ с окровавленным ломом, блюющий парень, смеющиеся мы и мертвец у наших ног. И машинист, хладнокровный человек, в эту минуту высунул голову из кабины с напутствием: вы там, дескать, аккуратнее давайте, мне ещё трещин в колесе не хватало.

Ослабший коллега был отправлен к себе, а ПЭМ взялся за работу. Вскоре стало ясно, что для такой задачи уместнее был бы топор, дело шло туго. На выдохе механик обдал меня запахом коньяка и со словами - крепкий, мол, мужчина попался (осталось непонятным, пошутил он или всерьёз прокомментировал жилистость трупа), передал инструмент мне. Начав довольно резво и сразу пробив пару внушительных брешей в чужом теле, я быстро сдулся, силёнок не хватало. Поэтому махать ломом продолжил ПЭМ, а мы с начальником раз за разом брали труп за конечности и со всей мочи тянули на себя. Казалось, время бежит очень быстро, и мы ни за что не успеем. Лом покидал тело с хлюпаньем, луна в небе была бледна, словно её мутило, я курил сигарету за сигаретой. Наконец, поддавшись нашим усилиям, верхняя половина тела с воодушевляющим треском отделилась, вывалив месиво мокрых кишок, и мы победно заулыбались. Чтобы вытянуть оставшееся, лом не понадобился, но пришлось поползать под локомотивом.

Когда я описал произошедшее приятелю-машинисту, он недоумевал, почему же не оставили труп на обочине. А я не имею понятия! Ни малейшего, как и о многом другом. Вся работа поездной бригады представляется мне соревнованием в некомпетентности в режиме вечного аврала: то есть проводник либо не знает, почему оказался в заднице, и беспокоится о причине, либо знает и плюёт на это - задница-то вот она, и надо как-то выбираться...

В общем, покойника мы не оставили и довезли до станции в нерабочем тамбуре хвостового вагона. Так что если вы как-нибудь ехали в хвосте и не могли выйти в курилку - возможно, за дверью лежало чьё-то холодное тело. Сгрузив останки, я вздохнул с облегчением, но едва шагнул в вагон, как проводница испустила вопль: "Ноги!!!" - и в моей голове возникла пугающее видение половины трупа, забытой на перегоне. Обернувшись, я перехватил её наполненный ужасом взгляд и, проследив его, уставился на собственные ноги, за которыми по ковровой дорожке тянулись кровавые следы. М-да, некрасиво получилось, ведь перспектива чистки ковра страшнее, чем груда мертвечины рядом.

До сих пор, мысленно возвращаясь к событиям той ночи, неизбежно начинаю смеяться. Может, это нервное?.. Да нет, не думаю. Поводов для веселья у проводника всегда полно, такая уж это работа. Приятно вспомнить.

Часто бывает: идёшь за романтикой, а колешь лёд и таскаешь трупы, что вновь и вновь подтверждает, вопреки Экклезиасту - то, к чему тянется душа, всё-таки лучше зримого очами. А колоть лёд можно с душою, в чём я убедился, подвизавшись дворником в Ярославле. В этом городе училась одна славная девушка, снимавшая квартиру на пару с подругой, с которой мы не сошлись темпераментами - желая видеться с одной и не пересекаться со второй, я начал искать иное обиталище. Зимой выбор был невелик, и разведка привела в ЖЭК. Тамошние тётки с удивлением вертели московский паспорт, взирая на мою очкастую физиономию. Смотрины сопровождались комментариями, типа: "чё тощий-то такой?" и "да он же лопату не подымет!", но закончились успехом. Требовалось лишь купить трудовую книжку, хотя принести её разрешали позже. По зарплате были обещаны копейки, из которых десятина в месяц отбиралась на оплату койко-места. Жильё соответствовало худшим опасениям: угрюмый подвал жилого дома. Сырые стены были местами убраны коврами (с помойки), а границы "комнат" очерчивали развешанные простыни. Прежде, чем лечь спать, требовалось потопать ногами, дабы выгнать из-под тахты возможных крыс. Но это было всё же лучше, чем квартира одного московского товарища, у которого перед тем, как зайти в ванную, следовало с размаху шваркнуть дверью, чтобы осыпались тараканы с потолка. Делить же подвал предстояло с интернационалом, существующим в традициях социалистического общежития - пьющим хохлом Коляном, богомольным узбеком Шади и меланхоличным таджиком Адилом, который жил с тем же выражением лица, с каким спал. Колян был аборигеном подвала, несколько поколений коллег, родом из южных республик, успели устроиться, отправить денег семье и уехать, так и не увидев его трезвым; Шади пять раз в день совершал намаз и по каждому случаю читал неподходящую сутру; выражение лица Адила менялось на удовлетворённое, лишь когда он пукал... всем нам предстояло как-то уживаться, мирясь с недостатками друг друга. Но это были мелочи жизни, будничная суета, отступающая перед незамутнённой романтикой противостояния фронту метеоосадков.

Бессонные горожане могли бы сверять часы по нашему появлению за окном. Слышат: зашоркали лопатами - знать, пробило четыре! О, хрен бы они вылезли из тёплых квартирок в такой мороз!.. И не узнали бы очарования безлюдной зимней ночи, когда между небом и землёй лишь один человек не страшится злющего холода - дворник. Его действительность - это не пробежка в магазин за сигаретами, торопливая чечётка по окоченевшему трупу тротуара - быстрее, быстрее, спрятав нос в воротник, а руки в карманы. Не то. Каждое утро дворник выходит на свидание с улицей, чтобы провести время наедине. Многих она пропустит через себя сегодня, но он будет первым. Чертовски душевно, оторвавшись от работы, оглянуться вокруг и закурить подрагивающими от усталости пальцами. Красота! Луна, как лужа. Редкие окна греют чужим уютом... А на земле, под небом Шиллера и Гёте - я, и чем сильнее темнеет в моих глазах, тем меньше мрака остаётся окрест. Вскоре первые школьники уныло двинутся на привычную каторгу, чтобы после учёбы переодеться гопниками и хором изнасиловать улицу.

Нет, не луна, а светлый циферблат

Сияет мне, - и чем я виноват,

Что слабых звезд я осязаю млечность?..

Когда из домов выходят жители, неохотно окунаясь в раннее утро, редкие романтики расползаются по своим мрачным норам смотреть во снах на ошеломительные луноходы, позаброшенные в звёздной пыли. Но долго восторгаться зимними рассветами в заснеженных подворотнях не удалось - через три недели на город навалилась оттепель, обслюнявив дворы, а за ней грянули морозы, обратив воду в лёд, и намахавшись ломом до немоты спины, я сбежал с этой работы, не успев растерять идеализм и не забрав трудовую книжку - а жаль, мог бы собрать коллекцию.

Возвращаясь в столицу на перекладных с заезженными, непокладистыми контролёрами, я бытийствовал, как цветочек, от высадки к высадке. Осмотрел подборочку мелких станций, через которые электричка проходила два-три раза в сутки. На одной из них, кроме кассы, был только лес. Будка пустовала, шёл обеденный перерыв. Четыре с половиной часа! Не доводилось зреть такую сиесту на железке и, по возвращении сотрудницы, я не удержался от вопроса, отчего это, мол? На что женщина с типичным говором селянки средней полосы затараторила, слегка налегая на -о: "Так пока до дому дойдёшь, пока корову подоишь, свиней накормишь, печь натопишь, покушать сготовишь - вот и на работу пора!..". Но до Москвы добрался и в первые же полчаса встретил знакомую проводницу. Мир тесен, но чтобы его объехать, жизни не хватит. Тем более, на собаках.