Дороги-обочины

С тех пор, как стали назначать цену не только за рельсы, но и за асфальт на платных трассах, поголовье зайцев умножилось - благодаря дальнобойщикам и байкерам, причём, последние "оседлали" первых. Схема работает так: мотоциклист пристраивается неподалёку от операторской кабинки, а когда шлагбаум поднимается перед фурой, оплатившей проезд и медлительно трогающейся с места, - даёт по газам, проскакивая перед ней. Шофёр матерится, но по деньгам не теряет, только минуту времени, пока полосатая палка поднимется снова, чтобы пропустить настоящего клиента. А дальнобои, пользуясь тем, что шлагбаум автоматический и опускается, когда за проехавшей машиной образуется достаточный просвет, выстраиваются впритирочку друг за дружкой и следуют мимо кассы, словно автопоезд.

Водила, которому я составлял компанию из Краснодарского края в Воронежскую область, проскочил зайцем семь терминалов из восьми, а оставшийся честно обогнул по пустынному предрассветному городу. Приближаясь к пункту оплаты, он окликал по рации большегруз, въезжающий в коридор: Астрахань, я за тобой, дескать, проеду?.. А ему в ответ неслось: да я сам, мол, за Казанью стою, ну давай... Бывало, что следом вызывали нашу машину - собирался караван. Некоторые предупреждали, что тяжёленькие, чтобы впередиидущие не спешили разгоняться. Инерция гружёной фуры - такая штука, которую нужно почувствовать на себе, чтобы осознать, что количество колёс не есть единственный фактор, влияющий на торможение. Жаль, что лихачи на легких авто не катаются стопом. В кабине большегруза понимаешь, почему шоферы по рации называют легковушки "маленькими" - они действительно маленькие, носятся шустрыми букашками вокруг степенно ползущих жуков-голиафов. И когда очередная козявка самоубийственно лезет под лапы, я даже не меняюсь в лице, если, конечно, сам в этот момент не нахожусь в салоне легковой. Про шофёрский сленг отдельная песня: разговор на радиоволне пересыпан уменьшительно-ласкательными окончаниями, и когда суровый мужик с наколками на пальцах, всю дорогу костеривший правительство, выдаёт нечто вроде: "Авариечка на обочинке... осторожненько", испытываешь неслабый контраст ощущений.

Если бы я понимал и любил технику, то наверняка попробовался бы на ниве грузовых перевозок. Труд дальнобойщика весьма специфичен. Обычно стопщики не видят его в целом, понаслышке зная о погрузках-разгрузках, диспетчерах, дающих заказы, и начальстве, отдающем указания, ибо едут столько, сколько по пути, и высаживаются перед поворотом. Но случаются исключения. Так, достигнув Петербурга промозглой декабрьской ночью, дальнобойщик Руслан предложил не шарахаться по зимнему городу до открытия метро, а культурно выпить казахской водки, сидя в тёплой кабине, да и заночевать на верхней полке. Я согласился, соблазнённый возможностью побывать на Кировском заводе, где должна была состояться разгрузка. На вопрос, как же мне попасть на охраняемую территорию стратегического объекта, где стоят сотни цистерн с нефтью и ремонтируются военные корабли, водила махнул рукой: а, какие пустяки, мол, впишу тебя как экспедитора!.. И впрямь, оформив пару бумажек и показав паспорта на проходной, мы получили разрешение на проезд. Только сперва в кабину заглянула дородная охранница и хорошенько обшарила взглядом, но на этом осмотр завершился. Заметив отсутствие мужчин в охране, я заинтересовался причиной. Оказалось, когда работали мужики, шофера норовили провезти на территорию контрабанду. Я предположил, что речь о бухле. Но ошибся, что Руслан убедительно доказал, достав из-под спалки канистру водки. А ввозили проституток. Так что женщины в форме не просто оберегали завод от посторонних, а стояли на страже нравственности. Прокатившись по тёмным проулкам индустриального городка, мы встали неподалёку от Финского залива. Цеха, пути, горы металлической стружки (такая же была у нас в контейнере), насыпанные прямо у причала - впотьмах окрестности казались особенно угрюмыми. На верфи высовывалась надстройка вмёрзшей в лёд подлодки, дальше возвышался, встопорщив какие-то орудия, корабль "Юрий Иванов". Эффектный был вид. Ну а утром мы стояли в туманной дымке, наблюдая, как ковш опустошает кузов, увеличивая груду железных завитков.

А зимой под Новосибирском я практически внедрился в образ жизни в рейсе, застопив "мерс" дальнобойщика Лёхи. Обрадованный найденному попутчику, он выдал тираду о том что, работает сам на себя, частником, живёт в городе Волжский, возит стройматериалы, а недавно подвернулся заказ аж на Красноярск - отвезти доски, он ещё удивлялся, что это за доски, что их надо через полстраны везти, но какая разница - груз есть, деньги платят, и поехал, а вообще он прежде на такие расстояния не мотался, тем более зимой, тем более на своём мерсе-однооске, который, как истинный европеец, преодолевать снежные заносы не обучен, но вот, он уже неделю в пути, и дефицит общения образовался, хоть вой, а на трассе, как назло, никого из нашего автостопного брата не видно, но, наконец, нашёлся один... Потом Лёха прервался, чтобы спросить, куда я, собственно, еду, и узнав, что в Москву, возрадовался ещё пуще: "Я же могу тебя прямо до саратовской развилки довезти, ты такой хороший собеседник!". Притом, что я ни слова не сказал, кроме сакраментального "в Москву". Сделав мне преждевременный комплимент, Лёха добавил, что будет брать попутные заказы, и какой срок займёт поездка, не знает. "Да времени - вагон!" - бодро ответил я, и нашей радости не стало предела.

Полдня мы общались, будто в театре, монологами: один разразился речью на час, затих, второй вывалил подборку баек на полсотни минут, устал. Лишь когда информационный голод был утолён, начался нормальный разговор. Водила оказался интересным человеком, с большим жизненным опытом, в который, помимо всего прочего, вмещались девять лет в местах лишения свободы. При этом ни внешне, ни манерами, бывалого сидельца не напоминал - когда в колхозе, куда мы привезли фанеру, вокруг суетились заскорузлые работяги, скидывая ценные стройматериалы в снег, в кабине сидели два интеллигентного вида человека в очках и забавлялись по поводу производимого ими впечатления. В какие только захолустные углы не приходилось забираться, чтобы удовлетворить потребность заказчиков в древесине и бетонных блоках! "Мерсик" тосковал по среднеевропейским дорогам и застревал в Сибири, пробуксовывал на Урале, терял колёса и попискивал какими-то приборами, оповещая неизвестно о чём. На полпути сломалась автономка, придав ночёвкам разнообразия: ложишься в тепле, еле прикрывшись спальником, через несколько часов просыпаешься, чтобы натянуть вещи, а ещё через пару - из-за жара разогретого, заведённого дальнобойщиком двигателя - снова раздеваешься. Дорога давалась непросто, но шла легко. Ехали пять дней, с тремя выгрузками и четырьмя загрузками - с последней Лёха помчал домой. Расстались на развязке, довольные друг другом, обменявшись телефонами. Оказываясь в Подмосковье, он заезжал в гости и тогда уже я угощал его обедами. Всегда приятно оказаться небесполезным для хорошего человека.

Совсем иначе довелось поработать с шофёром бок о бок летом под Аксаем. На бензоколонке я подошёл к мужику, заправлявшему тентованный уазик, и поинтересовался, не по пути ли нам будет, на что он объяснил, что едет от Белгорода уже несколько дней, всё в одиночку, и с удовольствием взял бы попутчика, но в машине вылетела раздатка, и я сам буду не рад. Для меня, технического профана, слова о вылетевшей раздатке были китайской грамотой, и я пожал плечами - дескать, мой день тоже не задался, может, минус на минус даст плюс?.. В общем, поехали. В кабине я переспросил: что, мол, вылетело?.. И получил исчерпывающий ответ: "Раздатка". Спасибо, теперь всё понятно. Позднее выяснилось, что диковинный термин означает устройство для включения пониженной передачи. Чтобы ехать со скоростью около шестидесяти, водителю приходилось действовать: вот, рычаг отщёлкивает назад, мужик перегибается через кабину и дёргает его обратно, после чего выжимает сцепление и едет спокойно... двадцать секунд, затем повторяется то же самое. Понаблюдав за процессом, я предложил: давай, мол, я переключать рычаг буду, он ведь ко мне ближе, а ты на педаль дави. Порепетировали и создали этакую коробку-полуавтомат из моей руки и его ноги. Вошли в ритм, и нормально прокатились почти двести километров до свёртки на Кореновск, за которой его поджидал коллега с буксировочным тросом.

Но обычно полезность автостопщика исчерпывается умением вести беседу. Отрадно, когда удаётся затронуть вопрос, увлекающий человека - его глаза разгораются, темп речи набирает обороты, выпуливая байки одну за другой так, что успевай запоминать. К примеру, часто запускает этот механизм тема рыбалки. Алтайский дальнобойщик вспоминал, как у них в деревне ходят на карася. Летом ловят ведром, весной - лопатой. Данная рыба местными считается "мусорной", кошкиной едой, и беззаботно добывается во время нереста. В начале сезона люди сползаются к заливу, образованному рекой, и ждут, когда минует полночь. Ещё без пяти двенадцать ни одного карася окрест, а уже в десять минут первого - глядь, камыши на мелководье зашевелились... пошёл, родимый! Бери ведро, иди на лов. Но ведро должно быть без дна - увидел рыбёху, застывшую в воде, едва плавниками шевеля, накрыл её посудиной, руку сквозь дно просунул, сгрёб скользкие бока пальцами, на берег выкинул да следующую накрыл. И так, пока пара мешков не наберётся. А ранней весной добывается разная рыба - ловцы приходят на реку, пробуривают две лунки, расширяют, а между ними пробивают во льду жёлоб в половину глубины. На одну прорубь крепят мешок, а из второй совковой лопатой гонят воду. Рыба в конце зимы вялая, заморенная, она не плывёт - тащится на свет, алкая глотнуть воздуха, и больше её ничего не волнует. В потоке воды она плюхается в жёлоб и соскальзывает в мешок, превращаясь в трофей. Можно ускорить процесс, если задействовать трактор: сдать задом, чтобы колёса макнулись в воду, и выжать газ - рыбёха полетит так, что успевай оттаскивать.

Жаль, я в подобном не участвовал, но на Алтае и без того было, что посмотреть. Правда, добрался лишь до Чемала. Тамошние скалы, далеко не самые высокие в республике, впечатлили окрасом - они не были похожи на уральские, крымские, заполярные, карельские, одинаково пессимистично мрачнеющие под дождём. Прибыв в конце сезона, я попал под первый снег и очень удачно - холодная мокрость оседала на камни и омывала их, обнажая переливающееся самоцветье. Оскользнувшись на ходу, сдерёшь мшистую подушку с тропинки, а под ней заалеет, как разбитая коленка. Даже шагая по обочинам тракта, трамбуешь не простой булыжник или скромный плитняк, а такие камушки, которым любой подмосковный дачник бы обрадовался, пожелав выложить ими садовую дорожку.