Там, где крошечные волночки плескались у корней жесткой травы, всего футах в пятидесяти от пальмы, под которой я прятался, лежала огромная витая раковина наподобие гигантского аммонита. Но какой бы восьминогий моллюск ни построил ее, теперь она была пуста. Раструб гигантской раковины походил на вход в небольшую кальциевую пещеру, и диметр его был побольше двух футов. И вот, искоса поглядывая на дерущихся птеранодонов, прыгавших по веткам пальмы и размахивавших своими жуткими клювами, я выбрался из-под надломившейся ветки пальмы. Я рискнул опрометью броситься к гигантской раковине… а она шевельнулась!

Я в страхе замер на бегу. Огромная раковина, лежащая на траве у берега моря, начала раскачиваться. Из тени, отбрасываемой раструбом, высунулась огромная бронированная клешня и сомкнулась в считаных дюймах от моей груди с щелчком, подобным пистолетному выстрелу. Следом за массивной клешней над нижним краем раструба опасливо появился сначала один стебельчатый глаз, потом второй. Стебельки глаз покачивались и пристально смотрели на меня, застывшего на месте от ужаса. Это был рак-отшельник, Богом клянусь, самый здоровенный из всех, каких я только видел!

Из-под стебельковых глаз выползли тонкие паучьи лапки и перегнулись через нижний край раструба раковины. Лапки прикоснулись к песку, ощупали его, уперлись в почву, после чего гигантский рак быстро пополз вперед, неся на себе раковину!

В это мгновение я понял, что мне конец. До сегодняшнего дня не понимаю, как вышло, что в этом я ошибся. Я готов был поклясться, что клешня рака уже смыкалась на моей груди, но в этот миг я рухнул на песок от удара кожистого крыла. Похоже, один из летучих ящеров заметил мою попытку к бегству из-под ветки пальмы и рванулся следом за мной. Можно было не сомневаться, что атаку рака-отшельника птеранодон воспринял как посягательство на добычу, которую он искренне считал своей. А может быть, эта летучая рептилия решила предпочесть рачье мясо моему, которого птеранодон еще ни разу в жизни не отведывал. Как бы то ни было, гигантский рак сразу понял, в какой он опасности, и решил поскорее убраться внутрь раковины — но сделал это недостаточно быстро.

Зловонный клюв метнулся вперед надо мной, лежавшим ничком на песке, и в мгновение ока выхватил мягкотелого рака из скорлупы. Извивающаяся жертва жутко завизжала, и в то же мгновение мощный клюв птеранодона перекусил тело рака в самой мягкой части, покрытой черными венами, и на песок хлынула жидкость. Меня обрызгало ею с головы до ног, но я все же сумел собраться с мыслями и совершенно бесцеремонно, нисколько не переживая за судьбу прежнего обитателя, быстро забрался ногами назад в раструб гигантской раковины.

Скользя назад, я успел схватить с песка длинную и острую, как кинжал, раковину бакулита, и выставил ее острый конец перед собой. Я протискивал и протискивал свое тело назад до тех пор, пока мир снаружи не скрылся от меня, а мои бедра не перестали пролезать в гладкий просвет раковины. А потом, дрожа от волнения и страха, я стал ждать, что будет.

Краб все еще визжал, но теперь — значительно тише. Довольно скоро хриплые вскрикивания сменились тихим потрескиванием и спорадическим щелканьем клешней. А потом остался только звук трескающегося панциря и разрываемой плоти. Время от времени к этим звукам примешивался крик, похожий на хриплое карканье, и возмущенное, негодующее шипение. Два птеранодона явно на пару пировали раком-отшельником и делились им друг с другом неохотно. А мне очень хотелось верить, что обо мне летучие ящеры позабыли — ведь мозги-то у них были совсем крошечные.

Наверное, миновало не менее часа, когда я услышал тяжелое хлопанье крыльев и угасающие вдали хриплые крики, возвестившие мне о том, что, по меньшей мере, один птеранодон улетел — а может быть, и оба. Я выждал еще полчаса, едва осмеливаясь дышать. Только потом я начал протискиваться вперед. Я делал это до тех пор, пока в изгибе раковины не появился просвет в виде полумесяца. Серпик дневного света. Вдалеке — раскачивающаяся на ветру пальма. Ветер донес до меня свежий запах моря. Я уперся локтем в нижнюю поверхность раковины, еще немного продвинулся вперед… и замер!

Меня поджидал второй птеранодон! Он сидел сложив крылья на спине и склонив голову набок. Его красные глаза смотрели на меня выжидательно, немигающе, почти гипнотически. О нет, она не забыла про меня, эта мерзкая тварь! Наверное, ее отбывший сородич наелся сочной крабьей мякоти, а этот гад, похоже, остался голодным и твердо вознамерился полакомиться мной.

Ну уж нет.

Я снова начал пятиться назад. Наконец птеранодон стал едва виден. Но тут тварь с интересом засунула голову в раструб раковины. Нет, пока что мне было нечего бояться. Птеранодон не мог до меня дотянуться. Здоровенная клиновидная голова и длинный клюв попросту не могли двигаться в просвете витой раковины. Стоило только птеранодону попытаться протиснуться вперед, как его голова с клювом сразу застряла. В испуге летучая рептилия рванулась назад и при этом раскачала раковину аммонита. Наконец птеранодон выдернул голову. Пару секунд стояла тишина, а в следующее мгновение тварь начала колотить клювом по ракушке снаружи, и у меня в ушах зазвенело от грохота. В тесном пространстве удары звучали оглушительно, словно автоматные очереди!

Боже всемогущий! Выдержит ли раковина такое свирепое нападение? Я с трудом терпел жуткий грохот и был уверен, что в любой момент мое убежище может разлететься на кусочки и я достанусь птеранодону на завтрак, словно личинка короеда голодному дятлу, разбившему клювом слой коры! Но на счастье, безжалостные удары вскоре прекратились.

Довольно долго было тихо, и я уже решил, что птеранодон ретировался. Тогда я осмелился снова двинуться к выходу из гигантской раковины. Увы, летучая рептилия поджидала меня. Птеранодон пялился на меня так же пристально, склонив голову набок. Глядя на это чудовище, я не мог не припомнить строки из «Острова Эпиорниса» Герберта Уэллса [41] . «Огромная, глупая, неуклюжая, устаревшая птица! И я — человек, наследник столетий, и так далее».