— Всего лишь один ничтожный рейв на складе, — небрежно бросила Корнелия, довольная осуждением, промелькнувшим в глазах Тарани. — Много выпивки, много травки… А так все как на любом другом рейве.

Корнелия упивалась эффектом, который она оказала на этих прыщавых задротов.

— Ты все-таки ходила? — с завистью переспросила Вилл. На языке у девочки вертелся всего один вопрос, который она не решалась задать. Корнелия едва не закатила глаза. Ну конечно, Вилл интересует только Мэтт.

Мэтт, Мэтти, Мэттью…

Но его там не было. Мэтт — хороший мальчик. Его безупречная репутация не позволила бы ему очутиться в толпе со всякими отбросами.

— Да, но ничего особенного… Никаких знакомых не было, — выразительно сделала паузу Корнелия, краем глаза наблюдая за Вилл. Рыженькая сразу же потеряла к рейву интерес.

Корнелия искренне сочувствовала Вилл. Мэтт был самовлюбленным, высокомерным гитаристом с эго до небес, но на деле — ничего из себя не представлявшим. Он улыбается всем, не прочь перепихнуться с любой и никогда не полюбит другого человека, как любит себя. Как жаль, что Вилл этого не видит.

Хотя, об этом судить уж точно не Корнелии, ведь она сама вляпалась не лучше.

Она снова думает о Седрике. Если честно, то Корнелия и не перестает о нем думать. Он буквально поселился в ее голове, назойливая муха, червяк, прогрызающий ее существование и заставляющий ненавидеть лучшую подругу. Почему он выбрал именно Элион? Почему не ее?

— Элион, кстати, как добралась? — все так же громко и небрежно поинтересовалась Корнелия у подруги, которая делала вид, что ее не интересует разговор. Урия едва не поперхнулся соком.

— Что? Элион, и ты тоже?

Девочка слегка порозовела. Корнелии нравилось смущать ее. Такая хорошая, правильная недотрога Элион. Почему она вообще пошла на рейв? Ответ очевиден. Из-за Седрика. А это маленькая месть Корнелии.

Вдруг собравшись с силами, Элион вдруг, приподняв бровь, громко ответила:

— В одиннадцать я уже была дома. Мне стало скучно, когда ты ушла с тем байкером.

Такой ответ немного осадил подругу, и Корнелия прикусила язык. Она действительно отходила с Брюсом, но только за косячком. Когда тот стал распускать руки, Корнелия упорхнула от него в толпу.

— Кстати, выкурила ты его косячок, Корни? — продолжила игру Элион, наслаждаясь, как двусмысленно прозвучал ее вопрос.

— Ого, Корни, охохо…

Элион в очередной раз попала в точку. Косячок она свой так и не попробовала. Его выкурил Седрик перед тем, как она повисла на нем, а он покрывал поцелуями ее шею. Эти воспоминания вызывали боль и легкое чувство разочарования, но даже будь у нее возможность вернуться в те минуты, она вернулась и повторила бы все в точности, как и было.

— Заткнись! — рявкнула на Урию Корнелия. — Для тебя я не Корни!

Урия примирительно поднял руки вверх. Элион удивленно посмотрела на нее, но ничего не сказала.

И в первый раз в жизни, Корнелия была довольна, что мисс Хиггс не опоздала на урок.

****

— Корнелия, подожди! — донеслось до нее, когда она сорвалась с места, как только прозвенел звонок.

Беззвучно фыркнув, девушка только ускорила шаг, почти срываясь на бег. Как же она тогда всех их ненавидела. Элион с наивными представлениями о мире, Вилл с ее слепой влюбленностью в Мэтта, Урию и его проблемами с кожей…

«Омерзительные, недалекие, наивные…» — на каждую ступеньку находилось свое слово. Она никогда не чувствовала такого удушья, находясь среди людей. Корнелия выбежала из здания школы на террасу.

Ей незачем бежать от них, она была потрясающей. Она была своей. Это Урия мог чувствовать себя дерьмово. Ирма с ее комплексами или Тарани… Даже в Элион, в ее подруге, можно было найти недостатки, за которые можно было ее презирать.

Но почему-то именно Корнелия чувствовала себя так, как будто ее окунули в чан с кислотой.

— Корнелия Хейл! — громко прокричал знакомый голос совсем рядом.

Блондинка выругалась про себя. Кто бы мог подумать, что Элион побежит за ней.

Запутавшись в длинной юбке, Корнелия внезапно поняла, что теряет равновесие.

Содрав руки об асфальт, она, однако, сохранила голову в целости. Она раздраженно села и осмотрелась. К ее персоне были прикованы взгляды полсотни человек, которые находились в этот момент на улице. На чьих-то лицах можно было заметить жалость, а на других — злорадное торжество.