Прекрасно зная, какое впечатление производит на окружающих, она показала в улыбке безупречные зубы. Ослепительно зеленые глаза, не моргая, блуждали вокруг стола и в конце концов, мимоходом скользнув по каждому, остановились на Алексе, сидевшем во главе.

— Доброе утро, — сказала она чарующим голосом. — Вы позволите присоединиться?

— Капитан, друзья, — произнёс Рубинштейн, вставая и пододвигая ей стул. — Позвольте представить вам мою жену Эльзу.

Совершенно голый мужчина вот уже несколько часов сидел на стуле, крепко привязанный за руки и за ноги.

В маленькой холодной комнате без окон негде было повернуться. Ее грязные стены покрывали пятна плесени. В этой одиночной камере сам воздух был пропитан страданием, болью и страхом.

Он не знал, где находится и как сюда попал. На него напали в подъезде собственного дома, ударив чём-то тяжёлым по голове, и он потерял сознание. Когда он очнулся и открыл глаза, то оказался себя уже в этой вонючей комнатенке.

Он попытался спросить, что происходит, но прежде чем он успел договорить, незнакомец нанес жестокий удар по лицу деревянной битой, сломав левую скулу, выбив несколько зубов и оставив на лице страшный кровоподтек.

И это было только начало.

Дверь за его спиной открывалась с завидной регулярностью, в нее один за другим входили и выходили новые незнакомцы, и все они избивали его с молчаливой жестокостью, чтобы в его теле не осталось ни одной целой кости. Теперь боль стала настолько мучительной и всепоглощающей, что он даже не мог определить, где конкретно она гнездится, хотя коленные чашечки, превращенные теперь в бесформенное месиво, говорили о том, что, как бы ни сложилась дальнейшая судьба, ходить он уже никогда не сможет.

Он по-прежнему не знал, где находится и почему его сюда привезли. Не знал, что за люди его избивают И самое страшное, не знал, чего именно они хотят.

С тех пор как его стали пытать, ему так и не задали ни единого вопроса.

И вот дверь за его спиной вновь открылась.

На этот раз он даже не попытался обернуться, чтобы увидеть вошедшего; вместо этого он закрыл глаза, наклонил голову и стал ждать, когда на него обрушится неизбежный град ударов.

На этот раз, однако, ничего не произошло. Он так и сидел, не открывая глаз, но по звуку шагов определил, что в комнату вошли несколько человек и встали напротив. Побуждаемый любопытством, он открыл единственный здоровый глаз — второй безнадежно заплыл — и увидел, что перед ним оказался стол и стул, на столе — лампа на гибкой подставке, бутылка красного вина и два стакана. На миг у него появилось бредовое чувство, будто бы он в ресторане и ждет, пока ему принесут обед. В отчаянии он почти поверил, что пытки кончились, эти люди осознали свою ошибку и теперь пришли сюда принести свои извинения.

К сожалению, эта надежда быстро развеялась, когда его палачи молча удалились, закрыв за собой дверь и даже не подумав его развязать.

Избитый в кровь человек уставился на скромную бутылку без этикетки, подобно одинокому путнику в пустыне, мечтающему о глотке благословенной жидкости, чтобы избавиться от мерзкого вкуса желчи и крови, отчаянно саднящего горло.

Возможно, именно поэтому он не заметил еще одного человека, который вошел в комнату и стоял с другой стороны стола.

— Угощайтесь, — неожиданно любезно произнёс незнакомец с сильным немецким акцентом.

Пытаясь разглядеть вошедшего, узник заморгал и прищурился, пока перед его глазами не сложилась более или менее четкая картина.

Перед ним стоял офицер наводящего ужас гестапо в характерном чёрном мундире, с красной повязкой с изображением свастики на правом рукаве. Он покачал головой и озабоченно цокнул языком.

— Вот ведь звери! — воскликнул он и тут же отдал кому-то приказ по-немецки.

В комнату немедленно вошёл ещё один незнакомец и перерезал верёвки, привязывающие узника к стулу.

Несчастный завалился на стол, словно марионетка, у которой перерезали держащие ее нити. Его голова и плечи бессильно ударились о деревянную поверхность, оставив на ней кровавый след.

— Ах, прошу прощения, — повторил офицер, садясь. — Эти люди превысили свои полномочия и будут наказаны. Обычно мы никогда так себя не ведем.

Узник повернул голову, не в силах ответить, и бросил на собеседника затуманенный взгляд.

Он не мог понять, ослепил ли его свет лампы, или же это игра его собственной сетчатки, несомненно, пострадавшей от ударов, но ему показалось, что у офицера очень белая кожа, какой он никогда не встречал. На миг ему подумалось, что это, возможно, какой-то эксцентричный макияж, вроде того, каким пользовались дворяне при дворе Людовика XIV. Но потом он заметил, что и волосы, торчащие из-под черной фуражки, тоже совершенно белы, как и бесцветные глаза с черными точками зрачков; эти глаза, словно лишенные каких-либо чувств, смотрели на него с беспощадным равнодушием, по-акульи. Узник понял, что перед ним альбинос.

— Позвольте представиться: гауптштурмфюрер Юрген Хегель, — сказал тот, откупоривая бутылку вина и наливая в каждый стакан щедрую порцию. — Прошу вас, выпейте. Вам сразу станет лучше.

Узник слегка приподнял голову, пытаясь опереться подбородком, и протянул руку, чтобы дотянуться до стакана.

— Я... — с трудом выговорил он. — Я...

— О, вам нет нужды представляться, — остановил его нацист все тем же жестом. — Мы прекрасно знаем, кто вы такой.

На это уверенное заявление узник ответил растерянным взглядом; затем, протянув руку, что стоило ему неимоверных усилий, с трудом взял стакан с вином и, протащив его по столу, поднес ко рту.