Облом свершился. Тетка присосалась к подростку, как пиявка. Огромным, пахнущим сигаретами и водкой, ртом...

Подростка вырвало. Позорно, тут же! Едва успел через окошко свеситься.

Завьялова рвало - безудержно! Едва перед мысленным взором появлялись желтые, прокуренные зубы тетеньки, накатывал очередной позыв.

В тот день, под гнусным впечатлением, Борис Завьялов дал себе зарок: курить не будет.

И девушек Завянь выбирал соответственных - некурящих, ч и с т е н ь к и х, с ухоженными шкурками.

Звероватая амазонка была лишь исключением, подтвердившим цепь закономерностей.

...Завьялов в три затяжки уничтожил папиросу. Крайне удивился: нос вонь ощущает, а тело радуется! Склонился над ушлепками, взялся прокуренными пальцами за сережку-колечко в ухе «желтого» недоумка и, немного оттянув мочку, сказал:

– У нас с вами разные «белочки», короеды. Ваша с сережками в ушах и Чупа-чупсом за щекой. Моя - в тельняшке.

Распрямился, погляделся в зеркало над умывальником. Напротив отразился довольный жизнью молодцеватый дед в костюме и рубашке от лондонского дома.

Исчезнувшая в кармане пачка приснопамятного «Беломора» с английским шиком сочеталась плохо. Но пусть кто только слово скажет!

Уходя от умывальников, Завянь подумал, что как-то странно он утырков уработал: использовал не типичные, но крайне действенные удары.

Причем... Если б это тело захотело уработать придурков наглухо, то уработало б без всякого сомнения. Кадык и гортань желтого оболтуса превратились бы в костяной винегрет. Мысок ботинка, ударь хоть чуть сильнее, выбил бы на хрен коленный сустав!

Но тело било с осознанием и адекватностью наказания. Не покалечило, слегка отшлепало.

Занятно. Дед служил в доисторическом десанте? Рефлексы тренированного тела возобладали над рассудком Бори?

Припомнив, как корежило тело в ванной, Завьялов мысленно его поблагодарил. Озверевшее от никотинового голода, оно вполне могло накостылять ребятишкам по самое небалуйся. По самую палату интенсивной терапии-реанимации.

– Борис Михайлович!
– К Завянь сбегало по лестнице собственное встревоженное тело.
– Куда вы запропастились?! На меня там куча народу навалилась, а вас - нет!

– Иннокентий, - строгим шепотом прервал стилиста Боря, - как меня зовут?

– Э-э-э, - опомнилось родное тело: - Дядя Миша. Михаил Борисович.

Ради упрощенного запоминания Завьялов переставил местами имя и отчество, всю дорогу внушал стилисту, как обращаться к «дяде». Когда услышал придыхание «Борис Михайлович», то рассвирепел бы обязательно, если б предварительно не почесался, то есть накурился.

– Запомни, Кеша, все наоборот. Теперь ты - Боря. Я - Борисыч. Понял?!

Бильярдная цокольная зона «Золотой Ладьи» делилась на три неравных отсека. В одном, огромном зале на два десятка столов, тусовались все кому не лень. Два меньших зала изначально и толково прозвали вип-ложами. Одна из лож была претенциозной, некурящей. Завьяловская банда заседала в салоне для курильщиков с собственным миниатюрным баром при четырех бильярдных столах.

Борис подтолкнул вперед тело с засевшей внутри курицей-стилистом. Тело шагнуло в зал, прокукарекало:

– Хай... парни.

«Ребята, черт тебя дери, ребята!
– мысленно скрипнул зубами Завьялов.
– Мы почти двадцать лет приветствуем друг друга: «Хай, ребята!»»

– Завя-а-ань!!
– привставая над столом, уставленным «пивным набором», прорычал Косой.
– Ты где ж залег, растуды-т тебя налево?!!

Кеша шагнул к Косолапову, как Аня Каренина навстречу паровозу. Обреченно, но стремительно. С осознанием важности действа.

Подмяло его тоже одинаково: Косолапов облапил тело, тело жалко пискнуло.

Друзья приветствовали Борю шумно, пищание расслышал только Коля, он и побеспокоился:

– Ты чо, Завянь, опять не привязанным ездил?
– шепнул, намекая другу Боре на его фрондерское нежелание пользоваться в машине ремнями безопасности.
– О руль саданулся, ребра отшиб?

Стилист проявил догадливость. Кивнул. И палец предъявил. Обмотанный изолентой мизинец.

– Сейчас залечим все простуды, - недоверчиво разглядывая «раненый» палец, пообещал Косой.
– Ребята. Раздвиньтесь. Боря п р и б о л е л, пора принять профилактическую дозу.

Стилист, увлекаемый мощной байкерской фигурой Косолапова, поковылял к столу.

Завьялов, бедным конотопским родственником, застыл на пороге вип-ложи. Призывая мысленно на голову стилиста Капустина ушат помоев, гром небесный, хороший хук под челюсть.

– Ой, парни!
– опомнился Иннокентий.

«Чтоб ты сдох! Чтоб тебя Жюли прибила! А я ей помогу и придержу!! Ребята же они, ребята!»

– Я же сегодня не один! Позвольте вам представить...

«Хорошо, что в «милостивые государи» на нервах не занесло...»