В этот миг землю сотрясла мощная канонада. Началась битва за Фомбио.

— Едем, Бертье! — воскликнул Бонапарт. — В Гвардамилью! — Нужно было взглянуть на происходящее с высоты колокольни.

С адъютантами и свитой позади они рысью поскакали по дороге, обгоняя маршировавшую пехоту Лагарпа. Эти ветераны, чей дух окреп после победоносного форсирования По, были настроены по-боевому.

— Да здравствует генерал! — кричали они ему. — Да здравствует Бонапарт! Эй, Малыш, у тебя нет для нас ещё одной реки?

— Да здравствует Республика! Вперёд, мои храбрецы! — кричал он в ответ.

Эти оборванные пехотинцы начинали понемногу заражаться его духом.

Гвардамилья была убогой деревушкой, состоявшей из нескольких тонувших в навозе лачуг и совершенно неотличимой от других таких же жалких селений. Дверь колокольни была открыта. Высоко в стенах были пробиты амбразуры, но австрийских наблюдателей возле них уже не было. Труп одного из них валялся у церкви. Бонапарт и Бертье вошли в колокольню, по пыльным ступенькам вскарабкались туда, где между стропилами висел колокол, И в крошечное окошко стали вместе наблюдать за Фомбио.

В той деревне разыгрывался нешуточный бой. Оттуда доносился слитный треск мушкетных выстрелов, перемежавшийся тяжёлыми ударами пушек, которые скрывались под пологом поднимавшегося ввысь белого дыма. Казалось, эти залпы как ветром сдули центральную колонну: дорога была пуста. Насколько можно было различить, левая колонна, которую вёл Ланн, сверкая штыками, бежала к ближайшим домам. Им навстречу вырывались тонкие струйки дыма. Справа по всему полю наступали батальоны Даллеманя, проводившие обходной манёвр.

Видимо, колонна Ланна ворвалась в деревню, потому что внезапно оттуда донёсся шум, едва различимый с такого расстояния. Затем показались французы и преследующие их австрийцы в белых мундирах. Откатившись на сотню ярдов, люди Ланна остановились, сбились в нестройную колонну и, дав несколько залпов, снова ринулись вперёд. Колонна опять ворвалась в деревню, опять послышались сдавленные крики рукопашного боя, а затем во второй раз французы беспорядочно откатились назад. Бонапарт видел офицеров с обнажёнными шпагами, пробивавших себе дорогу среди отчаянно толкавшихся солдат, видел гренадеров, шеренга за шеренгой сплачивавшихся в колонну. Должно быть, где-то посреди этой кутерьмы сыпал чудовищными гасконскими проклятиями Ланн. Гренадеры снова двинулись вперёд; теперь они рассыпались на отдельные отряды, наступавшие справа и слева. Казалось, на сей раз Ланн сумел обеспечить командование и повёл атаку более методично.

Бонапарт перевёл подзорную трубу вправо. Даллемань всё ещё наступал, всё ещё окружал Фомбио. Казалось, за деревней, ближе к Кодоньо, вела бой кавалерия; в дело вступил Кильмэн. Там же виднелись небольшие кучки беломундирной пехоты Липтая. Враг явно намеревался защищать Кодоньо.

Он снова посмотрел на Фомбио. Похоже, Ланн одерживал верх: деревня постепенно переходила в его руки. Желтовато-белый дым больше не вздымался над крышами домов, мушкетная пальба стихала. Колонна Ланюсса свернула с мощёной дороги направо и по просёлку двинулась к Кодоньо. Бросив взгляд вниз, он увидел, что у подножия колокольни собираются солдаты Лагарпа и выступают по главной дороге.

Пора было самим переходить в Фомбио. Они с Бертье поспешно спустились по ступенькам колокольни и сели на лошадей.

Селение, пропахшее пороховым дымом, усыпанное трупами солдат — главным образом французов, — переполненное ранеными, окончательно перешло в руки Ланна. Однако эта победа далась дорогой ценой. Не обращая внимания ни на погибших, ни на взывавших о помощи раненых товарищей, гренадеры уже ломились в запертые дома. Казалось, все жители деревни в панике бежали.

Он поскакал направо, к Кодоньо, откуда доносилась яростная мушкетная пальба — резкие хлопки французских ружей и характерные дружные залпы австрийцев. Однако прежде чем он успел достичь деревни (оказавшейся куда больше, чем можно было ожидать), стрельба стала стихать и отдаляться. Его разыскал офицер Даллеманя и доложил, что два батальона в панике бегут на север, в направлении Лоди, а остальные — во главе с самим Липтаем — организованно отступают к Пиццигеттоне.

Нельзя было позволить им найти укрытие в крепости. Сойдясь в схватке с австрийцами, он твёрдо решил рассеять их как пыль по ветру, не дать им времени опомниться, Он приказал Лагарпу преследовать врага, а Кильмэну — галопом скакать к Пиццигеттоне и попытаться до подхода отступающих взять крепость штурмом. Это была крошечная и плохо укреплённая цитадель; никто и предположить не мог, что сюда придут французы...

Позднее, когда солнце уже клонилось к закату, он сам поехал в Пиццигеттоне. Батальонам Липтая удалось сдержать натиск Лагарпа и прорваться в убежище. Драгуны Кильмэна столь яростно наседали им на плечи, что едва не ворвались в крепость: нескольких кавалеристов сбросили прямо с поднимавшегося моста. Кильмэн докладывал, что крепость можно будет взять только правильной осадой. Нужно было съездить и взглянуть на неё самому.

Уже в сумерках он подъехал достаточно близко, чтобы рассмотреть высокие каменные стены со старыми брешами, заложенными кирпичом. К цитадели, стоявшей на другом берегу Адды, вёл деревянный мост. Подъёмный мост надо рвом торчал вверх; над парапетом развевался австрийский флаг. Не успела многочисленная свита главнокомандующего остановиться, как полдюжины стоявших на стенах пушек с грохотом изрыгнули пламя и дым. В воздухе раздался вой, скрежет, и пушечные ядра взрыли землю вокруг отряда. Лошади встали на дыбы, испуганные штабники рассыпались в стороны. Снова взревели крепостные пушки, снова в воздухе раздался угрожающий свист и железные ядра ударили в землю. Он оглянулся и увидел, что остался один. Трусы! Как будто они не знали, что человека нельзя убить, пока не настал назначенный ему час! Бонапарт в сердцах обругал этих малодушных вояк. Он в одиночку поехал дальше, остановил лошадь там, откуда крепость была видна лучше всего, и придирчиво оглядел её стены с выступающими бастионами. Пушки на парапетах продолжали греметь, изрыгая языки пламени. Вокруг свистели и завывали падающие ядра, ударялись в землю и выделывали смертельные рикошеты. Не обращая внимания на обстрел и сдерживая испуганную лошадь, он продолжал разглядывать крепость. Надо было показать пример этим штабным крысам. Ещё не отлито то ядро, которое убьёт его! Он с досадой понял, что рапорт Кильмэна был верен. Насколько можно было понять при этом скверном освещении, Пиццигеттоне нельзя взять одним генеральным штурмом.