Вот сейчас бы она присела рядом с ним, погладила его по волосам, прикоснулась губами ко лбу, потом положила свою ладонь к нему на печень, и боль мгновенно бы испарилась. В том, что дон Гонсалес попросту влюбился в красивую и неприступную лужичанку, он никоим образом себе не признавался, но сердце его тосковало по ней, и он искал каких-либо разумных объяснений этой тоске.

А главное — как она посмела, плутовка! Ведь сам сеньор Тамерлан приказал ей служить наложницею у испанского посла дона Руи Гонсалеса де Клавихо!..

«Ах, Нукнислава, Нукнислава!» — кряхтел он тихонько, взывая к её благоразумию.

В полдень дон Альфонсо немного очухался, и они с доном Гомесом вдвоём позавтракали. Дон Гомес при этом хвастался, что у него всегда с похмелья отменнейший аппетит. А дон Гонсалес с отвращением думал о еде, встал, чтобы умыться и переодеться в новый камковый халат, подаренный вчера сеньором Тамерланом, и снова улёгся на мягкое ложе из весёлых хотанских ковров, золотисто-жёлтых и розовых, украшенных изображениями летучих мышей, бабочек, цветущих веток и свастик. Мысли его продолжали витать вокруг больной печени и исчезнувшей славянки.

После полудня, когда приближалось время очередного намаза, зухра, явился Мухаммед Аль-Кааги. Точнее, сначала в просторные комнаты дворца Баги-Нау, отведённые для послов короля Энрике, вошли трое слуг с огромными кувшинами, наполненными вином, затем вбежала молоденькая и очень хорошенькая девушка, лицо которой почти не скрывала прозрачная накидка. А уж за ней вошёл Мухаммед и, поздоровавшись с послами, объявил:

— Великий сеньор сетует на то, что вы вчера стеснялись и почти не притрагивались к вину. Он утверждает, что, по его мнению, франки за ужином обычно выпивают до ста кубков вина, а достопочтенные послы, как видно, из скромности не решались вчера поступать по своим законам. Посему он прислал вам эти кувшины, чтобы вы могли осушить их прежде, чем вас перевезут в сад Баги-Дилгуш, куда и сам великий сеньор не так давно соизволил переехать.

— Ты с ума сошёл, Мухаммед! — воскликнул дон Гонсалес со своего ложа мучений. — Разве ты не видишь, что мы перепились вчера и еле отошли сегодня. А я так и не отошёл, вот лежу и страдаю. Печень вот-вот лопнет. Ты издеваешься над нами, да?

— Нисколько, — вздохнул Мухаммед. — Я всё вижу и знаю, но должен же я был передать вам подарок и пожелания великого сеньора!

— А я с удовольствием промочу горло, — рассмеялся дон Гомес. — Эй, любезнейший, плесни-ка мне в этот стакан.

— А что, — спросил дон Гонсалес, — не сыскали ли ещё мою наложницу-славянку?

— Увы, сыскали, — снова вздохнул Мухаммед.

— Почему же «увы»?! — так и подпрыгнул дон Гонсалес.

— Потому что хазрет приказал её заживо сварить в кипятке, — отвечал Мухаммед, горестно разводя руками.

— Что ты сказал?! — Придворный писатель короля Энрике мгновенно стал похож на рыцаря, коим, собственно, он и являлся, а не только писателем. Он подбежал к Мухаммеду и схватил его за плечи. — В кипятке?! Заживо?! Но почему?!

— Как почему? Потому что она совершила побег, — пояснил Аль-Кааги. — Её поймали на расстоянии двух фарасангов от Самарканда. Сегодня утром она была доставлена к сеньору, и суд его был короток. Так поступают с неверными и строптивыми жёнами или наложницами.

— Дикость! Варварство! — вскричал несчастный де Клавихо. — Да я бы простил её! Разве так можно обходиться с женщинами?

— Разумеется, по вашим понятиям это диковато, — смущённо пожал плечами Мухаммед, — но у нас свои строгие законы, которые позволяют нам сохранять женскую верность. В своё время великий сеньор вынужден был казнить одну из своих любимых жён, красавицу Чолпан-Мульк, застав её в объятиях любовника.

— О, Нукнислава! Бедная Нукнислава! — горше прежнего возопил дон Гонсалес, вцепившись пальцами в свои волосы. — Её уже свари… Г-хм! Её уже казнили?

— Я точно не знаю, может быть, и не успели, — ответил Мухаммед. — Не переживайте, благородный дон Гонсалес, видите эту девушку? Она заменит вам строптивую славянку. Ей всего шестнадцать лет, но она уже в полном соку и даже чуть-чуть перезрела. У неё мелодичное имя — Гульяли, а родом она из города Кабула.

Мухаммед сказал что-то девушке и указал ей на дона Гонсалеса. Гульяли тотчас заулыбалась испанскому писателю, приблизилась к нему и посмотрела в его глаза томным взглядом, полным сладострастия. Дон Гонсалес невольно сглотнул слюну, но взял себя в руки:

— К чорту!.. То есть я хотел сказать, что девушка Гульяли несказанно хороша, но мне бы хотелось точно узнать, казнена ли Нукнислава, и если не казнена, то спасти её.

— Как вам будет угодно, сеньор. Вероятнее всего, беглянки уже нет в живых, но мы можем ещё попробовать спасти её, если уж вы столь великодушны, что прощаете её, — проговорил Мухаммед, как бы недоумевая, почему это дон Гонсалес так переживает из-за какой-то наложницы.

— Да! Да! Прощаю! Немедленно направляемся к сеньору! — горячился испанец, к разочарованию афганки Гульяли не обращая на неё более своего внимания. Так не полагалось, чтобы человек, к которому привели в подарок наложницу, не оказывал ей должного приёма.