— А как же ваша печень, дон Гонсалес? — поинтересовался магистр богословия.

— К чорту печень! — отвечал придворный писатель. — Поспешим же, Мухаммед!

Покинув дворец Баги-Нау, дон Гонсалес и Мухаммед Аль-Кааги сели на резвых арабских жеребцов и во весь опор поскакали в Баги-Дилгуш, где с этого дня располагался весь огромный двор Тамерлана. Испанская жгучая кровь стучала в мозгу де Клавихо, с болью ударялась в печень, воспламеняла душу. Теперь он признавался себе, что не просто влюблён в пленительную славянку, а готов жизнью жертвовать за неё, в кипяток… Нет, насчёт того, чтобы лезть вместо неё в кипяток, он не думал, хотя если бы подумал, то неизвестно, к какому бы пришёл решению.

Просторнейшее поле, сплошь прорезанное линиями арыков, примыкало с одной стороны к саду Баги-Дилгуш, и несметная орда, уже съехавшаяся по зову Тамерлана, ставила здесь свои высокие разноцветные шатры, размещалась, распластывалась во всю ширь, превращая поле в гигантский обжитой город со своими улицами и площадями. Зрелище этого мгновенно выросшего шатрового города настолько поразило воображение писателя де Клавихо, что мысли о несчастной славянке временно отступили на задний план. Вот она — орда монголов, такая, как её описывали другие очевидцы! Орда на несколько лиг [132] в длину и в ширину! Дымы костров, пыль из-под ног несметного количества лошадей, ведь у каждого воина их должно быть как минимум три-четыре — ездовая, боевая и вьючные.

Погода по-прежнему стояла жаркая, и Тамерлан вновь отказался от мысли разместиться во дворце Баги-Дилгуша. Один его большой шатёр поставили в саду, другой натянули в орде. Сейчас великий полководец находился в том, который в орде. Это был не очень большой шатёр, не более двадцати шагов в диаметре, но рядом с ним уже воздвигали высоченные колонны толщиной с человеческое тело и высотой в пять-шесть копий [133] , на эти золотые колонны должны будут потом натянуть великий шатёр Тамерлана, чтобы он возвышался над всею ордою. Дух захватывало при виде всего этого грандиозного оживления.

Но дон Гонсалес поспешил вспомнить о пленительной славянке. Пришлось ещё ждать, покуда великий сеньор соизволит принять посла и сопровождающее его лицо. Вбежав в шатёр, дон Гонсалес пал на колени перед Тамерланом и в мольбе протянул к нему руки, умоляя его пощадить Нукниславу, если только она ещё на этом свете, а не на том. Мухаммед перевёл просьбу посла своему хазрету. Тамерлан с невозмутимым видом ответил.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил дон Гонсалес.

— Простите, достопочтенный сеньор, но великий сеньор спрашивает, согласны ли вы взять свою наложницу в варёном виде, — перевёл Мухаммед слова Тамерлана.

— Мы опоздали?

— Увы.

— Тогда переведите сеньору Тамерлану, что я прошу прощения за доставленное ему беспокойство, — сказал де Клавихо, низко поклонился и с самым пришибленным видом отправился вон из шатра.

Когда он вышел, то увидел неподалёку огромный котёл, в котором варился плов, и содрогнулся, вообразив, что недавно, быть может, именно в этом котле сварили заживо молодую, прекрасную девушку. Сварили только за то, что она не хотела быть вещью, рабыней, нелюбящей любовницей дона Гонсалеса. Слёзы отчаяния брызнули из глаз испанца. Печень откликнулась на боль души своей острой болью, скрутила дона Гонсалеса, да так, что тот вынужден был опереться о копьё одного из стражников, стоящих у входа в шатёр. Стражник с сочувствием взирал на горе и боль иноземца.

Он не помнил, сколько так простоял. Потом появился Мухаммед Аль-Кааги и ещё какие-то люди, которые подвели к дону Гонсалесу некую весьма привлекательного вида женщину, и Мухаммед сказал:

— Дон Гонсалес, великого сеньора тронула ваша печаль о погубленной наложнице, и он решил оказать вам величайшую милость — он дарит вам одну из своих личных наложниц, Диту. Она фракийка, была захвачена великим сеньором вместе с другими наложницами султана Баязета во время великого похода на Рум.

«Теперь у меня две податливые наложницы вместо одной недотроги. Вот дон Гомес обзавидуется!» — думал дон Гонсалес, понуро возвращаясь в Баги-Нау, где его соплеменники готовы были к переезду. Он с радостью уступил бы и красавицу фракийку, и хорошенькую афганку за один лишь поцелуй Нукниславы. Да нет, просто за то, чтобы она была жива. Но, увы, такой обмен не мог уже состояться ни при каких условиях.

В тот день к вечеру с северо-востока стал дуть ветерок, на который поначалу никто не обратил никакого внимания. Обосновавшись в орде, Тамерлан устроил пир, но не такой перепойный, как предыдущий. Здесь не было обязательных тостов и каждый имел право пить ровно столько, сколько мог и хотел.

Орда обустраивалась, и в течение нескольких дней вокруг царских шатров выросло около двадцати тысяч других. Здесь и впрямь получались улицы и целые кварталы, причём кварталы мясников и банщиков, оружейников и кузнецов, ковалей и седельщиков, всюду каждый занимался своим делом, приноравливая, снаряжая, готовя великую орду к будущему походу. Воинский стан собирался. Все уже давно знали, куда нацелена длинная воля Тамерлана, но говорить об этом было не принято, поскольку сам великий военачальник её ещё не объявил, а ведь он мог вдруг взять и переменить решение — идти не на Китай, а в Европу или снова на Русь, как девять лет назад, когда он не дошёл до Машкава [134] .

Ветерок продолжал дуть и мало-помалу крепчать. Теперь уже о нём говорили, его замечали, ему радовались и им были недовольны. Он колыхал края шатров и знамён, играл с ароматными дымами, пахнущими пловом, бараниной, кониной, трепыхался в гривах коней и в султанчиках шлемов.

Нет, не зря томились четыреста китайцев, прибывших вместе с послами, в большом самаркандском зиндане на Афрасиабе [135] около Шахи-Зинды. На Китай пойдёт орда, на Китай! Куда ж ещё, как не на Китай! Другого направления нет. По пути Чингисхана, которым он некогда пришёл в Мавераннахр. Навстречу этому ветерку, который дул оттуда, из улуса Угэдэя [136] . Вот и послы угэдэйские прибыли в Самарканд. Тамерлан устроил им особый приём и долго-долго сидел с ними трезвый, расспрашивая, много ли имеется в улусе припасов для того, чтобы прокормить орду его, если вдруг она надумает явиться.