Выслушав сеида, Тамерлан помрачнел и сделался в лице темнее обычного. Помолчав минуту, он ответил:

— Всё потому, уважаемый сеид, что ты проиграл мне множество партий в шахматы и ни одной не выиграл. Вот ты и злишься. Не думай, я хорошо помню, что сказано в «Аль Маиде». Там запрещается пить вино, ходить на охоту, играть в любые игры и гадать в любые гадания. Но ты, сколько я тебя знаю, всю жизнь пил вино, ходил на охоту, увлекался игрой в шахматы и нарды, а также гаданием по звёздам. Так тебе ли осуждать меня?

— Не мне, — согласился сеид Ласиф аль-Хакк, — но я взываю к тебе, давай вместе, ты и я, бросим…

— Молчи! — зарычал Тамерлан в сильном гневе. — Уведите его на дальний конец дастархана и как следует напоите вином. И все мы — слышите? — все мы сейчас много вина выпьем в честь помолвки моего любимого внука и очаровательной Баштык, которую я отныне буду называть своею внученькой.

При воспоминании о том, какое всесокрушительное винопитие началось после случая с сеидом, дон Гонсалес почувствовал, как печень его ёкнула и начала потихоньку скулить. Он снова тяжело вздохнул и написал: «А после подарков сеньор Тамерлан замыслил много вина выпить, ибо была помолвка одного из его внуков, Скендер Мирассы, но некий заит [143] , с коим прежде сеньор имел удовольствие играть в шахматы…» Дон Гонсалес подумал и зачеркнул эту фразу всю целиком. Что, если сеньор Тамерлан захочет проглядеть записи личного писателя короля Энрике? Эпизод с взбунтовавшимся против пьянства сеидом может не понравиться ему. Поговаривают, будто писатель Гайасаддин, сочинивший обширное описание похода Тамерлана в Индию, честно упомянул о многолюдных убийствах, совершенных великим завоевателем, и за это был удалён от самаркандского двора. А этот сеид Ласиф приходится Гайасаддину то ли двоюродным братом, то ли дядей…

Писание застопорилось, ибо дальше помнилось всё уже довольно смутно. Пили, пили и пили вино. Море вина выпили, и все были крепко пьяны. Но в какой-то миг в пьяном сознании дона Гонсалеса что-то взорвалось, будто молния ударила в мозг, — он понял, что несколько минут назад видел неподалёку свою Нукниславу. Она улыбалась весёлой улыбкой и шла в обнимку с одним из внуков Тамерлана, не то Халиль-Султаном, не то Султан-Ахметом, разве их всех упомнишь! Дон Гонсалес вскочил и принялся бегать повсюду, по всей орде, в поисках мелькнувшего призрака, поколе не свалился в какую-то канаву, где пролежал довольно долго.

Не писать же об этом, чтобы потом король Энрике посмеялся! Дон Гонсалес почесал в затылке и написал так: «Когда начали вставать, то стали бросать в гостей серебряные деньги и тоненькие золотые бляшки с бирюзой в середине». Это и впрямь было, когда дона Гонсалеса извлекли из канавы и вернули за дастархан. «Закончив пир, все разошлись по своим домам».

Так, а что же написать о вчерашнем дне? Весь вчерашний день дул сильный ветер, по всему Самарканду несло пыль, солому, мелкие предметы одежды, пожелтевшую листву. Дон Гонсалес с тоской думал о Нукниславе и старался забыть о ней, находя утешение в объятиях Гульяли и Диты. «На другой день, в среду, — написал он, — сеньор приказал устроить праздник и пригласить на него посланников. В тот день было очень ветрено, и сеньор Тамерлан не вышел для трапезы на площадь, а приказал, чтобы подали угощение тем, кто захочет. Посланники отказались от угощения и отбыли к себе домой».

А точно ли, что Нукнислава померещилась в пьяном сознании? Может быть, Тамерлан помиловал её и не сварил в кипятке?

Нет, вряд ли. Ведь известно же, что он точно так же расправился с одной из своих жён, когда та оказалась неверна ему.

А сеид Ласиф, между прочим, вчера утром был обнаружен мёртвым в одной из сточных канав. Объявили, что он перепил слишком уж много вина…

Дон Гонсалес услышал из соседней комнаты нежное мелодичное пение. Встав из-за стола, он отправился туда и увидел, что это поёт юная его наложница Гульяли, а пышноволосая Дита тем временем целует её грудь. Увидев дона Гонсалеса, обе заулыбались и протянули к нему свои объятья.

— Сколько же тебе лет, моя миленькая? — спрашивала Севин-бей юную Зумрад, сидя с нею в огромном шатре из великолепного серебристого шёлка, украшенного шкурами гималайских снежных барсов. Этот шатёр не так давно подарил любимой невестке Тамерлан.

— Мне уже исполнилось четырнадцать, — отвечала Зумрад.

— Уже исполнилось… Милая девочка! — Севин-бей была ужасно рада заполучить на свой праздник самую свеженькую жену свёкра. — А я в четырнадцать уже родила.

— В четырнадцать? — удивилась Зумрад.

— Да, — со вздохом лёгкой грусти отвечала Севин-бей. — Я жила в Хорезме при дворе своего дяди, хорезмского хана. Пришли чагатаи и завоевали Хорезм. Великий господин хотел было поначалу сам на мне жениться. Мне было тринадцать, и я только-только расцвела. Но потом передумал и заставил дядю выдать меня замуж за Джехангира, У Джехангира тогда родился первенец, Пир-Мухаммед, и жена его после родов сильно болела. Джехангиру необходимо было освежить гарем. Так я стала невесткой богоподобного Тамерлана. А через год родила Джехангиру Мухаммед-Султана. Это теперь я уж так располнела. Возраст — сорок шесть скоро. А тогда я была хорошенькая-прехорошенькая, в точности как ты теперь.

— Правда? — покраснела Зумрад. — Спасибо вам.

— Называй меня на «ты», ладно? Хотя бы когда мы разговариваем с глазу на глаз. Ой, а покраснела-то! Не понимаю, почему девушек называют Зумрад. Разве что каких-нибудь больных, чахоточных можно так звать. Посмотри на себя в зеркало — ты настоящая Лолагуль, а никакая не Зумрад [144] .

— Государю тоже не нравится моё имя, и он стал называть меня с недавних пор царицей сердца — Яугуя-ага. А я никак не могу привыкнуть. Мне нравилось быть Зумрад.