А Слепоту через два месяца сбагрили в школу градусники ставить да прививки делать, как раз место освободилось. Она было запротестовала, что ей далеко ездить будет, с пересадкой, но заявление от больных показали и попросили сделать выводы и успокоиться. Ну и успокоилась она, может даже и выводы сделала, но никто ее расспрашивать не стал. Прощай, Слепота!

Медсестры никогда не пользовались симпатией Евпраксии, еще с медучилища. Ни в чем нельзя было на них положиться. Вечно кого-то приходилось чехвостить за аморалку или пьянство, да и немало непутевых попадалось. Сама Евпраксия старалась брать к себе порядочных, и в общем-то ни разу не ошиблась. Вон даже Слепота - дура дурой, характер ужасный, но в общем-то старательная и порядочная. А у других - да чего там только за долгую уже Евпраксиину службу не было. Запанибрата с собой Евпраксия никаким сестрам быть не позволяла.

Дома Евпраксия поджавши губы рассказывала:

– День рождения отмечаем, по традиции стол накрываем на отделение. Не в малую копеечку обходится собрать стол приличный, сами знаете.

Времена шли уже ранние послебрежневские, когда многолетнее правление одного царя сменилось быстрым невнятным мельканием маленьких престарелых царьков. В магазинах кроме кильки и хлеба мало что было. Все поприличнее можно было только в Москве купить или, как тогда говорили, "из-под полы". Хорошо, что Тимур был величиной весомой не только на Станкостроительном, но и вообще в городе. Ему можно было отовариваться в спецбуфетах, получать спецпайки, да и всякого рода торгашня липла, рада была предложить свои услуги. Да и Евпраксия иногда брала подарки от больных: коробки конфет московских, колбаску сырокопченую. Не себе, дочкам. Да и несли люди от души, не взять было - обидеть человека. А больных обижать - последнее дело, для здоровья ихнего тяжко.

– Так вот, - Евпраксия приподняла брови, - у медсестер всегда стол богаче, чем у нас, у врачей! Сегодня одна проставлялась: коньяк, шампанское, сервелат финский, бутерброды с красной икрой! Я стою со всеми у стола, не ем. Она мне: да что ж вы не кушаете ничего?
– Евпраксия сделала паузу, посматривая на улыбающегося Тимура, и продолжила брезгливым тоном, - Да не хочу, говорю, сыта. Представь себе, я себе не могу позволить икру на стол выставить, поди достань, чтобы на всю работу бутербродов наделать, а эта - на тебе пожалуйста.

– Муж наверное достает, - пожал плечами Тимур, - ты ж знаешь как делается: блат есть - икра есть, блата нет - кильку покупай.

– Тебе бы все хи-хи, а по мне так несправедливо, что какая-то медсестра в состоянии делать то, что я, столько людей вылечившая, себе позволить не могу, - Евпраксия надулась.

– Да ладно тебе, борец за справедливость, я же говорю - муж достает. Раз такого мужа достала, значит, справедливо, я ведь тоже немало чего достаю, что другие не достанут, - Тимур явно был настроен похихикать над ней, что Евпраксии всегда не нравилось. Она вообще к юмору относилась с легким презрением - это было своего рода шутовство, занятие не для серьезных людей.

– То есть, моих заслуг нет? Я, можно сказать, всю себя отдаю работе и людям, а ты медсестер защищаешь?!

– Да никто никого не защищает, ты самая клевая врачиха на свете, - ржал Тимур, все получилось именно так, как он и хотел. Ну что поделаешь, на работе Евпраксия никому бы не позволила над собой не то что смеяться, даже улыбаться иронически. Но Тимур у нее особенный, ему можно было простить. А каким еще мог быть ее муж, как не особенным?

Время неслось и несло с собой Евпраксию. Нет, она никогда не плыла по течению, но мир вокруг менялся, и как бы Евпраксия не старалась сохранить статус кво, все равно время равнодушно вершило свои праведные и неправедные дела, меняло и пейзаж за окном, и само окно, и человека, смотрящего из окна на пейзаж.

Опали как пожухлые осенние листья дряблые члены советского политбюро, и закрутил неведомую интригу тогда еще относительно молодой и энергичный Горбачев. Привычный мир покачнулся, опять замахнулись на Сталина, чего Евпраксия никогда не могла ни понять, ни принять, стали поговоривать о каком-то плюрализме, разности мнений, что было еще страннее, потому что Евпраксия всегда знала, что мнения-то бывают разными, но правда ведь в конечном счете всего одна, и знает ее тот, кому знать положено, а остальные должны своим делом заниматься и не лезть куда не надо. Дела в стране творились большие - сухой закон, ускорение, перестройка. Но все тонуло в привычной суете, в проблемах и быте. Люди продолжали либо жить, либо исполнять маету, которую привыкли считать своей жизнью, люди продолжали влюбляться, рожать детей и умирать, бороться за кооперативные квартиры и легковые машины, за усвоенные в детском саду и школе коммунистические идеалы, за усвоенные в студенческие годы антикоммунистические идеалы, за внутреннюю свободу и отсутствие мещанства, образом которого были машины и кооперативные квартиры, за то, что понимали под необъятным и несбыточным словом "справедливость", за детей, за последнюю надежду "чтоб хотя бы у них, хотя бы у них"... Вечный бег продолжался, но стал каким-то бурлящим, звенящим, как турбулентность, объемлющая самолет, и заставляющая его дрожать всем телом и выть, как больного, которого лечат инсулиновым шоком.

Время донесло Евпраксию до пенсионного возраста, уходить на пенсию она не собиралась. Рановато было, сил невпроворот - да и кто бы ее отпустил, равных-то ей не было, об этом мог рассказать любой больной, да и врачи свое место знали, понимали, что не им с Евпраксией состязаться.

Время шло, и Милочка родила дочечку, Ирочку, такую же хорошенькую и хрупкую как сама. Тимур выбил ей квартиру, и теперь у Евпраксии появился, по сути, второй дом, в который она наведывалась по выходным, возилась с внучкой и внимательно контролировала здоровье Милочки. Муж бедняжке попался негодящий. Но, конечно, здесь в Челябинске трудно было найти жениха, подходящего Милочке, с ее умом, красотой и талантами. Ей бы в Москве учиться. Петьке до Милочки было ой как далеко: нет достойного воспитания, нет в помине аристократизма Милочкиного, да и мозгов, если честно, маловато. Скажет ему Евпраксия" "Я блок в этом году на даче, ох яблок... Еле дотаскиваем с Тимуром". Молчание, как и не слышал. "Сапожек у Милочки хороших нет. Нам на работу фарцовщик один такие классные сапожки вчера приносил, Милочкин размер". Молчит. А ведь знает Евпраксия, что премию хорошую получил. Ну такой тупой, это что-то особенное. Другие моментально реагируют, а этому хоть бы хны. Ничего еще в жизни не добился, живет, по сути, в её, Евпраксии, квартире, а уважения должного, восхищения такой невероятной удачей как попадание в одну из лучших семей Челябинска, не чувствовал, не понимал. Но упрямый был, все по-своему норовил сделать. Не от ума, конечно, но Тимур говорил, что хоть это есть, хоть какой-то характер, уже можно будет зацепиться и попробовать человека из него сделать.

Машка закончила школу и укатила в Москву учиться, не захотела в Челябинске с родителями оставаться. Поступила в Плехановский, собралась экономистом быть. С одной стороны, остались вдвоем с Тимуром, а с другой - даже небольшое облегчение Евпраксия почувствовала: ну не находилось общего с Машкой, и все тут, все делала по своему, все наперекор. Вредный был характер.

Ей бы, конечно, учиться под присмотром родительским, не того полета птица, не Милочка. Та отлично училась, диплом красный получила. А эта вернулась с синим, вскладыш не показала, потеряла якобы, когда ехала. Но Тимур разузнал в институте, что за оценки у дочки были - расстроился, госэкзамены на трояки сдала. Но что было делать, не гнать же вон, все равно любить надо и такую. Что там у нее произошло, что она так плохо сдала, Евпраксия узнавать не стала, чувствовала - грязное что-то, чего она знать не хочет.