— Федор Степаныч! — снова позвал его голос, да так громко, что Федор прикрыл ухо рукой.

— Чего орешь, режут, что ли? — с досадой бросил он в ответ, но каблуки черных сапог уже громко стучали по палубе. — Чего стряслось, Прыткий?

— Да узнать хотел, сала-то какого нарезать — со шкуркой иль без нее?

Федор едва не выругался — из-за такой малости Алешка выдернул его из сладких грез. А потом осадил себя — вот спасибо парню, иначе эти грезы бог знает куда бы завели. Фантазии — тенета дьявольские. Поверишь в них, а потом как? А если все не так будет, как нагрезил?

— Со шкуркой или без нее, спрашиваешь? — Федор пощипал верхнюю губу — детская привычка оказалась неодолимой. Как мать ни стращала, что от этого заячья губа вырастет — не верил. Не выросла. А если бы поверил? Выросла бы? Да нет, перестал бы щипать, усмехнулся он про себя, мысленно проведя с собой беседу, в которой все вопросы и все ответы давно известны. — Со шкуркой, я думаю.

— Вот и я люблю со шкуркой! — Веснушчатое лицо Алешки Прыткого расплылось от улыбки. Ему было приятно, что вкусы хозяина совпадают с его вкусами. Может, и он когда-то станет собственником такого судна, подумал Алешка с замиранием сердца и понесся вниз, туда, где накрывали стол для обеда.

— Пошустри среди провизии, — бросил ему вдогонку Федор. — Там есть маленький бочонок, отведаем, каковы рыжики. Они того же засола, что и в большой кадке. Той, которая для американцев припасена.

— Всенепременно, Федор Степаныч! — Послышался еще более резвый топот, а Федор, постояв минуту-другую, всматриваясь в пустынную даль, тоже повернул к лестнице, которая вела в нижнюю часть судна.

Итак, многотрудный переход по морям и океанам, обещающий миллионы, продолжался. Сердце взволнованно дернулось, Федор приложил правую руку к груди, словно желая удержать его там, где ему положено находиться. Но какова награда всему? Счастье всей его жизни. Вот она какова.

Он непременно напишет Марии письмо. Они пройдут пролив Зунд и причалят на день в порту, чтобы загрузиться водой и едой, оттуда он отправит ей слова любви и уверения в полном их счастье в этом мире.

Севастьяна не могла ничего с собой поделать. Мысли о том, что у Финогеновых что-то происходит, не давали покоя ни днем, ни ночью.

Вот и сегодня она задула свечи и легла на свою широкую постель, как всегда утонула в нежнейшей перине, но сна ни в одном глазу.

На этой перине с ней бывало такое — когда ночь напролет нет сна. Но то было прежде, когда жив был Степан, и бессонными были ночи по другой причине, как были они и жаркими… Но сейчас ее бросало в жар, стоило ей подумать — а если правда Мария беременна? И тут же перед глазами возникал Павел.

Она повернулась на другой бок, доверившись старой примете: если хочешь отделаться от дурного сна или дурных мыслей — повернись на другой бок.

Не помогло и это. Тогда Севастьяна вылезла из постели, набросила поверх ночной кофты пуховый платок и зажгла снова свечу. Потом прошла к туалетному столику и из-за зеркала достала карты в подаренном Лизой футляре. Это были новые карты, но, как она говорила, легкие на ответ.

Она села на пол и разложила перед собой карты. Пасьянс не только отвечал на ее вопрос, но и вгонял в сон. Она знала за собой такое дело.

Черви — к червям. Буби — к бубям…

Севастьяна почувствовала напряжение в спине — не девочка, сидеть вот так на полу с прямой спиной. Но, раскладывая на полу карты, она старалась извлечь пользу и для своего тела. Не могла она позволить, чтобы спина стала колесом. Она и в могилу сойдет прямая, как сибирский тракт. Эта шутка Степана ей всегда льстила.

Так что же? — смотрела она на карты перед собой. Сходится так же, как сошелся тот строгий пасьянс, который она разложила для Марии прошлой весной. Тогда она догадывалась, конечно, о чем ее вопрос к картам. Но сейчас, разложив и свой тоже, она поняла — сошлось.

А чтобы не искушать судьбу, чтобы не накликать беды, должна и она точно так же поступить с картами, как она велела поступить Марии.

Севастьяна сгребла карты с пола, подстелила под них белый платок и завязала узелком. Она оглядела себя и решила, что вполне может обойтись летним салопом из голубого шелка, который справила недавно. Она набросила его поверх ночной кофты, надела ботинки на босу ногу и вышла за дверь.

Лала вот она, течет прямо перед домом. Не надо далеко ходить. Не надо-то не надо, одернула она себя, а если утром кто-то найдет обрывки карт? Да еще бросит их на берег? Опасно.

Она решила пройти дальше по берегу.

От ночной тишины зазвенело в ушах, а потом откуда-то донеслись лошадиное ржание, коровий вздох в стойле на заднем дворе, мимо которого она проходила. Только эти редкие звуки и напоминали о том, что город жив.

Севастьяна уже собралась свернуть к знакомым мосткам, где бабы обычно бьют вальками белье — стирают.