В воспитательном доме до клавикордов дело пока не дошло, но при Федоре может такое случиться. А вот при Павле не до музыки, они с ним могут сами запеть, сев на воду с сухарями.

Они с ним… Они с ним… вертелось в голове, как скороговорка, и, слившись, слова образовали — да это же имя — Анисим!

Анисим! Севастьяна чуть не расхохоталась. Батюшки, да ведь у него же дом в лесу! Как раз в той стороне, куда вчера сквозь ночь укатил всадник с женщиной. Очень на него похоже. Если они с Павлом вместе приехали в Лальск…

Вот парочка, о которой стоит побеспокоиться, сказала себе Севастьяна. Да поскорее. Иначе…

Вспомнив об угрозе, которая может нависнуть — или уже нависла — над ее домом, она прибавила шагу. Угроза, казалось ей, носится в воздухе.

Севастьяна втянула в себя воздух, будто уже в коридоре могла уловить этот запах.

Пахло поджаренной к обеду рыбой.

Севастьяна открыла двери мастерской и увидела девочку, которая сейчас ей была нужна.

— Здравствуйте, девочки, здравствуй, Софьюшка.

Темноволосая девочка подняла глаза от работы — она сшивала тонкую беличью мездру — и улыбнулась.

— Здравствуйте.

Севастьяна наклонилась над ней.

— Как хорошо получается у тебя, Софьюшка. Как искусно, — хвалила она девочку. — Молодец! А что, не заходил ли к тебе добрый гость? — спросила она, пристально вглядываясь в нежные черты лица.

Есть в нем кое-что от лица Анисима. Только он в бороде, и трудно сказать, подбородок сердечком у Софьюшки от него или…

— Заходил…

— Подарки привез?

— Привез. Платье. И ботинки. — Она выставила ножку в коричневых ботинках, такую маленькую и аккуратную, что просто загляденье.

— Пообещал чего-то?

— Пообещал.

— Чего же он тебе пообещал?

— Он сказал, что это секрет.

— Да разве от меня бывают секреты? — Голос Севастьяны, когда она хотела, наполнялся елеем.

Девочка подняла на нее карие глаза. В них было столько искренней радости, что женщина не сомневалась — Софьюшка поделится с ней секретом.

— Радость удваивается, если ею поделишься с другим. Говори, не бойся. — Она вынула из кармана леденцы, снова заметила черный и кинула его обратно в карман. Остальные протянула ей. — Вот возьми-ка.

Глаза Софьюшки блеснули. Она любила леденчики.

— Он сказал, что у него скоро будет много денег и он меня заберет.

— Вот как? Это хорошо, когда много денег, — заметила Севастьяна. — С ними жизнь идет по-другому.

— Батюшка сказал, что нашел мне маму.

— Маму? — озадаченно переспросила Севастьяна. Вот так новость! — Кто же такая?

— Он сказал, что это пока тоже секрет. Он даже мне его не открыл.

— А он обещал ее показать? — подступила с другой стороны Севастьяна.

— Обещал.

Вот как? Значит, новая мама где-то здесь? Если бы она, допустим, ехала из Вятки или из самой Москвы, то он бы сказал дочери иначе. Мол, вот приедет…

— Хорошие вести, милая. — Севастьяна не лукавила. Для нее и впрямь эти вести хорошие. Они наведут ее на отгадку. — Хотя мне жалко будет с тобой расстаться.

Софьюшка раскинула руки и обняла Севастьяну.

— Мне тоже.

Севастьяна поцеловала ее в макушку.

Сердце билось тяжело, как будто не сердце вовсе, а кузнечный молот. Вот загадка так загадка. Совсем новая или все эти загадки, которые сейчас она отгадывает, одна к одной?

И у них одна большая и важная отгадка? Севастьяна пока не знала.

Убрав с лица девочки выбившуюся из-под платочка прядь, женщина вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Словно боялась спугнуть Софьюшку. Или отгадку, которая, как ей казалось, где-то рядом.

В трактире на пристани сидели двое и молчали. Мужчины уже много о чем поговорили, но, кажется, так и не сказали главного — не объявили друг другу ясно, без затей, для чего они явились на эту встречу. По реке за окном катились темные буруны, еще месяц-другой, и Лала переменится, покроется ледком, вначале совсем тонким и слабым. Казалось, сам Господь натягивает хрупкую пелену, а потом сам же и крушит ее — проверяет на крепость. Этот лед поползет по реке, он устремится туда, где столпятся битые льдины других рек, соединившись в глыбы, не желая расставаться вовек, делиться, и в конце концов ухнут в свинцовые объятия моря.