– Знаешь, Тевье, - говорит жена, - а ведь право же, чуяло мое сердце, - да поможет мне так господь бог!
– чуяло оно, что Лейзер-Волф звал тебя неспроста! Но я боялась и думать об этом, а вдруг окажется, что все это - мыльный пузырь. Благодарю тебя господи, спасибо тебе отец милосердый! Пусть же это и в самом деле будет в добрый час! Пусть она состарится с ним в богатстве и чести, потому что покойная жена Лейзер-Волфа, Фруме-Сора - царство ей небесное!
– как будто не так уж счастливо жила с ним. Она - не к ночи будь помянута!
– была женщина въедливая, да простит она мне, не умела ладить ни с кем, совсем не то, что наша Цейтл. Благодарю, благодарю тебя господи! Ну, Тевье! Что я тебе говорила, умник мой! Надо ли горевать человеку? Уж ежели что суждено, так оно само в дом приходит.

– Что и говорить!
– отвечаю я.
– Ведь есть такой стих...

– Что толку в твоих стихах?
– говорит она.
– Надо к свадьбе готовиться. Прежде всего надо составить для Лейзер-Волфа список, что нашей Цейтл требуется к свадьбе. Ведь у нее ни лоскута белья, ни чулок даже нет. Затем -платья: одно шелковое к венцу, одно шерстяное на лето, другое - на зиму, и еще пару платьев бумажных, и нижних юбок, и шуб, - говорит, - хочу, чтоб у нее было две: кошачий бурнус для будней и другая шуба - лисья - для субботы; затем - сапожки на каблучках, корсет, перчатки, носовые платки, зонтик и всякие прочие вещи, которые нужны девушке по нынешним временам...

– Откуда, - говорю я, - Голда-сердце, ты знаешь обо всех этих финтифлюшках?

– Что ж, - говорит, - я среди людей не бывала? Или, думаешь, я у нас, в Касриловке, не видала, как люди одеваются? Ты дай мне, уж я с ним столкуюсь. Лейзер-Волф, слава богу, человек богатый, он, надо думать, и сам не захочет людям на язык попасть. Ежели есть свинину, то пусть по бороде течет![7]

Словом, проговорили мы эдак до самого рассвета.

– Собери-ка, - говорю, - жена, сыр и масло, надо, пока суд да дело, в Бойберик съездить. Все это, конечно, очень хорошо, но дело запускать тоже не следует. Как там сказано: "Душа божья, да спина-то барская", что означает: "И о деле помнить надо!"

И ранехонько, чуть свет, я запряг лошадку и отправился в Бойберик. Приехал на рынок - ага! Существуют разве секреты у нашего брата? Все уже известно, со всех сторон меня поздравляют:

– Дай бог счастья, реб Тевье! Когда, с божьей помощью, свадьба?

– Спасибо!
– отвечаю.
– И вам того же. Выходит по поговорке: отец родиться не успел, а сын уже на крыше вырос...

– Глупости!
– кричат они.
– Ничего вам, реб Тевье, не поможет! Выпивку придется поставить. Не сглазить бы, такое счастье! Прямо - золотое дно!

– Ну, - говорю я, - это еще бабушка надвое ворожила: золото может утечь, а дно останется...
– Однако от компании отставать не приходится, - нельзя же свиньей быть! Вот справлюсь только со своими егупецкими покупателями, тогда и выпивка будет и закуска... Живи - не горюй! Как сказано: "Радуйся и веселися!" - гуляй, голытьба!..

Словом, справился я со своей торговлей быстро, как всегда, выпил с братвой по рюмочке, пожелали мы друг другу всего хорошего, как полагается, затем я уселся в тележку и покатил домой - живо, весело, под хмельком.

Еду лесом, время летнее, солнышко хоть и припекает, но с обеих сторон тень от деревьев, сосной пахнет - благодать! Растянулся я барином на возу, вожжи отпустил, дал своему коняге волю: шагай, мол, будь ласков, сам небось дорогу знаешь... И распелся во весь голос, заливаюсь. На душе эдак празднично, и на память приходят напевы покаянных молитв. Гляжу ввысь, в небо, а мысли мои здесь, на земле.

"Небеса, - вспоминаю я слова молитвы, - небеса - чертог божий", "а землю" - а землю, он отдал "детям Адама", то есть сынам человеческим, - пусть, мол, бьются головой о стенку, дерутся, словно кошки, от "великой роскоши" из-за почестей и старшинства... "Не мертвым славить бога": черта с два понимают они, как надо благодарить его за ниспосылаемые им милости... "А мы..." Но мы, бедняги, чуть выпадет на нашу долю хоть один сносный день, благодарим и славим господа и говорим: "Возлюбил", - люблю тебя, господи, за то, что внемлешь голосу и молитве моей, за то, что обращаешь ко мне ухо твое, когда окружают меня со всех сторон нищета и горести, беды и напасти: то корова средь бела дня падет, то принесет нелегкая родственничка недотепу, вроде Менахем-Мендла из Егупца, который заберет у тебя последний грош, а ты, не дав себе времени подумать, решаешь, что все уже кончено, что весь мир рушится, что "все люди лживы", что нет правды на земле... Но что же делает бог? Внушает Лейзер-Волфу мысль взять за себя мою Цейтл, как есть, без приданого... Дважды буду славить тебя, господи, за то, что ты обратил око свое к Тевье, пришел мне на помощь, судил мне радость от дитяти моего... Приеду к ней в гости, увижу ее хозяйкой... шкафы ломятся от белья, кладовые полны банок с гусиным салом и вареньем, во дворе не пройти от кур, гусей и уток...

Вдруг пустился мой коняга куда-то под гору, и, прежде чем я успел поднять голову и сообразить, где нахожусь, я оказался на земле вместе со всеми порожними горшками и крынками, а воз на мне. Кое-как с трудом выкарабкался, встал разбитый, искалеченный и всю свою злость сорвал на коняге:

– Чтоб ты провалился! Кто тебя просил, растяпа эдакий, показывать, что ты мастак под гору бегать? Ведь ты мне чуть бед не натворил, дьявол эдакий!

Задал я ему, сколько влезло. Мой молодец, видно, и сам понял, что сильно набедокурил, стоит, понурив голову, как корова над подойником.

– Прах тебя побери!
– говорю я, подымаю воз, собираю посуду и - "пошел к праотцам" - поехали дальше.
– Нехорошая примета, - говорю я про себя, - не случилось ли какой-нибудь беды дома?

Так и есть. Отъезжаю еще версты две, уже и дом недалеко, вижу по дороге движется мне навстречу женская фигура. Подъезжаю ближе, вглядываюсь: Цейтл! Не знаю почему, но сердце у меня екнуло, когда я ее увидев. Спрыгнул с воза.

– Цейтл, это ты? Что ты тут делаешь? А она с плачем бросается мне на шею.