– Бог с тобой, - говорю, - доченька, чего ты плачешь?

– Ах, - отвечает она.
– Отец, отец! И обливается слезами. В глазах у меня потемнело, сердце защемило.

– Что с тобой, дочь моя, скажи, что случилось?
– говорю я и обнимаю ее, ласкаю, целую.

А она:

– Отец, дорогой, сердечный ты мой! Раз в три дня кусок хлеба есть буду... Пожалей меня, пожалей мою молодость!
– И снова обливается слезами, слова вымолвить не может.

"Горе мне великое!
– думаю я.
– Уж я догадываюсь, в чем дело. Понесла меня нелегкая в Бойберик!"

– Зачем же плакать?
– говорю я и глажу ее по голове.
– Глупенькая, зачем же плакать? Ну что ж поделаешь, - нет так нет, никто тебе насильно ничего не навязывает. Мы хотели тебе же лучше сделать. А если тебе не по сердцу, - что ж поделаешь? Не суждено, видать...

– Спасибо тебе, отец!
– отвечает она.
– Дай тебе бог долгие годы!
– и снова падает ко мне на грудь, снова целует меня и обливается слезами!

– Однако, - говорю, - хватит слез! "Все суета сует" - вареники и те приедаются. Полезай-ка в тележку, поедем домой. Мать небось невесть что передумала.

Короче говоря, уселись, и я стал ее успокаивать разговорами о том о сем.

– Видишь ли, в чем дело, - говорю я.
– Мы, конечно, ничего плохого в виду не имели. Бог свидетель, - нам хотелось, так сказать, обеспечить свое дитя на всякий случай. А ежели ничего из этого не выходит, значит, бог так велит. Не суждено тебе, дочь моя, прийти на все готовое, сделаться хозяйкой такого богатства, а нам - дождаться на старости лет утехи за все наши труды: и день и ночь словно к тачке прикованы, ни минуты хорошей, - одна только нищета, нужда, одни неудачи, куда ни сунься!..

– Ах, отец!
– отвечает она и снова плачет.
– Я в прислуги пойду, глину месить буду, землю рыть!..

– Чего ты плачешь, глупая девчонка!
– говорю я.
– Разве я тебя упрекаю? Или требую чего-нибудь от тебя? Просто жизнь наша горькая, безрадостная, - вот я и изливаю свою душу, с ним толкую, с господом богом, о том, как он со мною обходится. Он - отец милосердый, жалеет меня, силой своей похваляется, - да не накажет он меня за такие речи!
– счеты со мной сводит, и делай что хочешь, хоть караул кричи! Но, видно, так уж быть должно. Он там наверху, а мы внизу, глубоко-глубоко в земле... Вот и приходится нам говорить, что он всегда прав и суд его справедлив. Ибо, ежели посмотреть на это с другой стороны, то не дурень ли я? В чем дело? Чего я горячусь? Как это так - я, червяк, ползающий по земле, жалкое создание, которое, если бог захочет, малейшим дуновением ветерка может быть в одно мгновение сметено с лица земли, - я со своим глупым разумом осмеливаюсь указывать ему, как надлежит править миром! Уж если он велит, чтоб было так, а не иначе, значит, так тому и быть, - жалобы не помогут! За сорок дней, - говорю, - так у нас в священных книгах сказано, - за сорок дней до зачатья ребенка в утробе матери прилетает ангел и возглашает: "Дочь такого-то - такому-то!" Пусть дочь Тевье возьмет какой-нибудь Гецл, сын Зораха, а мясник Лейзер-Волф пусть потрудится поискать свою суженую в другом месте. То, что ему положено, от него не уйдет, а тебе пусть господь бог пошлет твоего суженого, только бы порядочного человека, да поскорее. Аминь! Да будет воля его! Хоть бы мать не слишком кричала... Ох, и достанется же мне от нее!..

Словом, приехали домой, распрягли лошаденку, сели возле дома на травке и стали думать да гадать, как тут выйти из положения, какую бы сочинить для моей жены небылицу, сказку из "Тысячи и одной ночи", чтобы выпутаться из беды.

Дело к вечеру. Солнце садится. Теплынь. Вдалеке лягушки квакают, стреноженная лошадь щиплет траву, коровки, только что пригнанные из стада, стоят над подойниками и ждут, пока их подоят; а трава кругом благоухает - рай земной, да и только! Сижу это я, смотрю на все это и думаю, как мудро всевышний устроил свой мир. Каждое существо - от человека, скажем, и до коровы - должно свой хлеб зарабатывать, даром ничего не дается! Ты, коровушка, есть хочешь, - давай молоко, корми хозяина, и жену его, и деток. Ты, лошадка, жевать хочешь, - вози каждый раз горшки в Бойберик и обратно. То же и человек: кусок хлеба хочешь, - изволь трудиться, доить корову, таскать крынки, сбивать масло, готовить сыр, а потом запрягай конягу и тащись чуть свет в Бойберик на дачи, кланяйся, спину гни перед егупецкими богачами, улыбайся, льсти, к каждому в душу влезай, смотри, чтобы они довольны были, чтобы как-нибудь, упаси боже, гонор их не задеть!.. Остается, правда, вопрос: "Чем отличается?" - почему такая разница? Где это сказано, что Тевье должен работать на них, вставать ни свет ни заря, когда сам бог еще спит? А ради чего? Ради того, чтобы доставить им к утреннему кофе свежее масло и сыр... Где это сказано, что Тевье обязан маяться из-за жидкой похлебки, из-за крупенного кулеша, а они, егупецкие богачи, должны косточки свои на дачах нежить, палец о палец не ударять и кушать обязательно пироги, блинчики и вертуты? Не такой же я человек, как и они? Разве не было бы справедливо, чтобы Тевье хоть одно лето на даче пожил? Но опять-таки спрашивается: откуда возьмутся тогда сыр и масло? Кто будет коров доить? Да хотя бы они же, егупецкие аристократы, то есть... И сам расхохотался при этой сумасбродной мысли... Поговорка на этот счет есть: "Послушал бы господь дураков, - был бы свет не таков..."

– Добрый вечер, реб Тевье!
– называет меня вдруг кто-то по имени.

Оборачиваюсь, гляжу - знакомый: Мотл Камзол, портновский подмастерье из Анатовки..

– И тебя с добрым вечером!
– говорю я.
– Вот так гость! Легок на помине... Садись, Мотл, на божью землю. Какими судьбами?

– Какими судьбами? Своими ногами!
– отвечает он, присаживается на траву и поглядывает туда, где мои девицы возятся с горшками и крынками.

– Давно уже, - говорит он, - собираюсь я к вам, реб Тевье, да все времени нет. Один заказ сдаю, за другой принимаюсь. Я теперь от себя работаю, дела, слава богу, хватает. Все портные завалены заказами: лето у нас нынче такое выдалось - все свадьбы да свадьбы. Берл Фонфач дочь замуж выдает, у Иосла Шейгеца свадьба, у Мендла Заики свадьба, у Янкла Пискача свадьба. Свадьбу справляют и Мойше Горгл, и Меер Крапива, и Хаим Лошак, даже у вдовы Трегубихи - и у той свадьба.

– Весь мир, - говорю, - свадьбы справляет, одному только мне не везет. Не заслужил, видать, у бога...

– Нет, - отзывается Мотл, поглядывая на моих девиц, - вы ошибаетесь, реб Тевье. Если бы вы захотели, вы тоже могли бы сейчас готовиться к свадьбе... От вас зависит.

– А именно?
– спрашиваю я.
– Каким образом? Может быть, есть у тебя на примете жених для моей Цейтл?

– Как по мерке!
– отвечает он.

– Что-нибудь стоящее?
– спрашиваю и думаю: вот ловко-то будет, если он имеет в виду мясника Лейзер-Волфа!

– И ладно скроено и крепко сшито!
– отвечает он на своем портновском языке и все поглядывает на моих дочерей.

– Откуда, - говорю, - жених? Из каких краев? Если пахнет от него мясной лавкой, то я и слышать об этом не желаю!

– Упаси бог!
– отвечает он.
– Никакой мясной лавкой он не пахнет. Да вы, реб Тевье, его хорошо знаете!

– Но это - подходящее дело?

– Да еще как!
– отвечает он.
– Подходящее подходящему рознь! Это, как говорится, в облиточку - тютелька в тютельку!