Наконец господь смилостивился, отворяется дверь и входит Лейзер-Волф сердитый, мечет громы и молнии на резника. Резник его погубил, забраковал, черт его возьми, здоровенного быка, - гора - не бык!
– из-за пустяка признал его трефным, отыскал какой-то изъян на легком, величиной с булавочную головку, чтоб ему сквозь землю провалиться!

– Здравствуйте, реб Тевье!
– говорит он.
– Что это вас никак не дозовешься! Как живете, что поделываете?

– Да как вам сказать?
– отвечаю я.
– И дело как будто делаем, а все на месте стоим... Как в писании сказано: "Ни жала твоего, ни меда твоего", - ни тебе денег, ни здоровья, ни минуты спокойной.

– Грешите вы, реб Тевье, - говорит он.
– В сравнении с тем, что было когда-то, вы сейчас, не сглазить бы, богач!

– Дай нам боже, - отвечаю, - обоим столько, сколько мне еще не хватает. Но я не ропщу, и на том спасибо! В талмуде, - говорю я, - сказано: "Аскакурдо демасканто декурносе дефарсмахто..."[6]– А сам думаю: чтоб ты так с носом был, живодер, как что-нибудь похожее где-нибудь сказано! И слов-то таких на свете нет...

– Вы, - говорит он, - вечно со своей ученостью. Хорошо вам, реб Тевье, что вы знаете толк в мелких буковках. Но к чему она, эта премудрость и ученость? Давайте потолкуем лучше о нашем деле. Присядьте, реб Тевье.
– И приказывает: Чаю!

Тут же, как из-под земли, вырастает курносая, вихрем подхватывает самовар и - айда на кухню.

– Теперь, - говорит Лейзер-Волф, - когда мы одни, с глазу на глаз, можно и о деле поговорить. А дело, видите ли, вот в чем: я уже давно собирался потолковать с вами, реб Тевье, я вашей дочери уже несколько раз наказывал, просил, чтобы вы потрудились ко мне... Видите ли, мне приглянулась...

– Знаю, - перебил я, - кто вам приглянулся, да только понапрасну, зря стараетесь, не выйдет это дело, реб Лейзер-Волф, не выйдет.

– Почему так?
– спрашивает он и смотрит на меня как будто испуганно.

– Потому, - говорю.
– Я могу и подождать, мне не к спеху, река, что ли, загорелась?

– Зачем же ждать, когда можно сейчас же?

– Это, во-первых, - продолжаю я, - а во-вторых, попросту душа за нее болит, жаль живое создание...

– Скажите, пожалуйста!
– говорит с усмешкой Лейзер-Волф.
– Какие нежности при нашей бедности! Послушал бы кто со стороны, - мог бы подумать, что она у вас одна-единственная. Мне кажется, у вас, реб Тевье, их, не сглазить бы, достаточно...

– Ну и пускай, - отвечаю, - живут на здоровье. А кто мне завидует, пусть сам не имеет...

– Завидует?
– говорит он.
– Причем тут зависть? Наоборот, именно потому, что все они у вас, не сглазить бы, такие удачные, я и хотел бы... Вы, конечно, меня понимаете? Не забывайте, реб Тевье, какая вам от этого будет выгода.

– Да, да, - отвечаю я, - от ваших благодеяний голова окаменеть может... Зимой снега не пожалеете... Это нам известно с давних пор...

– Ах!
– говорит он медовым голосом.
– Что вы сравниваете, реб Тевье, те времена с нынешними? Тогда было одно, а теперь совсем другое дело: сейчас мы ведь как-никак породниться собираемся, не правда ли?

– Как это породниться?

– Обыкновенно, - говорит он, - породниться.

– Позвольте, реб Лейзер-Волф, как вы думаете, о чем мы толкуем?

– А ну, скажите вы, реб Тевье, о чем у нас речь идет?

– Что значит?
– говорю.
– О бурой корове, которую вы хотите у меня купить.

– Ха-ха-ха!
– закатывается он.
– Ничего себе корова, да еще бурая! Ха-ха-ха!..

– А о ком же разговор, реб Лейзер-Волф? Скажите, я тоже посмеюсь.

– О дочери вашей, - отвечает он.
– О вашей Цейтл говорим мы все время! Ведь вы же знаете, реб Тевье, что я, не про вас будь сказано, остался вдовцом. Вот я и подумал: к чему искать счастья на стороне, связываться со всякими сватами и свахами, с чертом и дьяволом? Ведь мы же оба на месте, я знаю вас, вы знаете меня, сама она мне тоже нравится, я ее вижу по четвергам у себя в лавке, пробовал как-то заговаривать с ней, - ничего, видать, тихая... А сам я, как вы знаете, человек зажиточный, не сглазить бы; свой дом, кладовок парочка, хозяйство, сами видите, - грех жаловаться; есть еще запасец шкур на чердаке и деньжата кой-какие в сундуке... К чему нам, реб Тевье, цыганские штуки, хитрить да ловчиться? Давайте ударим по рукам - раз, два, три и - готово! Понятно вам или нет?

Когда он мне все это выложил, я онемел, как человек, ошеломленный неожиданной вестью. Сразу, правда, мелькнула у меня мысль: Лейзер-Волф... Цейтл... У него уже дети такие, как она... Однако я тут же сам себе возразил: помилуй, такое счастье! Такое счастье! Ведь ей хорошо будет! Правда, у него не очень-то щедрая рука. Но ведь это по нынешним временам, наоборот, большое достоинство! Как говорится: "Ближе всего человеку он сам", - кто добр к людям, тот недобр к себе. Нехорошо, правда, что уж чересчур он простоват... Но ничего не поделаешь! Не всем же грамотеями быть! Мало ли в Анатовке, и в Мазеповке, и даже в Егупце богатых и весьма уважаемых людей, для которых слово печатное потемки?

А все же, дай бог мне столько счастья, сколько почета им оказывают. Как в писании сказано: "Нет хлеба, нет и учения", то есть ученость - она в сундуке, а мудрость - в кармане...

– Ну, реб Тевье, - говорит он, - чего же вы молчите?

– А чего мне кричать?
– отвечаю я, будто в нерешительности.
– Это, реб Лейзер-Волф, понимаете ли, такое дело, которое нужно обмозговать как следует, со всех сторон. Это ведь не шуточки: первое дитя у меня.

– Вот именно, - говорит он, - именно потому, что первое дитя, не надо откладывать. Потом уж, с божьей помощью, вы сможете выдать вторую дочь, а там и третью. Понимаете?