Шрифт:
– Что значит "очутился"?
– отвечает он.
– Уж я здесь полегоньку да потихоньку года полтора...
– Ах, вот как!
– говорю я.
– Стало быть, ты здешний, егупецкий житель?
– Ш-ш-ш!
– зашипел он, оглядываясь по сторонам.
– Не говорите так громко, реб Тевье! Здешний-то я здешний, но это - между нами!..
Стою я и смотрю на него, как на полоумного.
– Ты что?
– спрашиваю.
– Беглец? Скрываешься в Егупце посреди базара?
– Не спрашивайте, - говорит он, - реб Тевье! Все это правильно. Вы, наверное, не знаете егупецких законов и порядков... Пойдемте, - предлагает он, - и я вам расскажу, что значит быть здешним и в то же время нездешним...
И стал он мне рассказывать целую историю о том, как здесь люди мытарствуют...
– Послушай меня, Менахем-Мендл!
– говорю я.
– Съезди ко мне в деревню на денек. Отдохнешь, кости разомнешь. Гостем будешь и желанным! Старуха моя так тебе обрадуется!
В общем, уговорил: едем. Приехали домой - радость! Гость! Да еще какой! Кровный четвероюродный брат! Шутка ли? Свое - не чужое! И пошли тары-бары: что слышно в Касриловке? Как поживает дядя Борух-Герш? Что поделывает тетя Лея-Двося? А дядя - Иосл-Менаше? А тетя Добриш? А дети их как поживают? Кто умер? Кто женился? Кто развелся? У кого кто родился и у кого жена на сносях?
– Ну, что тебе, - говорю я, - жена моя, до чужих свадеб и рождений? Ты позаботься лучше, чтоб перекусить было чего. "Всяк алчущий да приидет..." Какая там пляска, коли в брюхе тряска? Ежели есть борщ, - прекрасно, а нет борща, так и пироги сгодятся, или вареники, галушки, а то и блинчики, лазанки, вертуты... Словом, пускай будет блюдом больше, лишь бы скорее!
Короче говоря, помыли руки и славно закусили, как положено.
– Кушай, Менахем-Мендл, - говорю я, - ибо "все суета сует", как сказал царь Давид[4], нет на свете правды, одна фальшь. А здоровье, - говорила моя бабушка Нехама - царствие ей небесное, умная была женщина!
– здоровье и удовольствие в тарелке ищи...
Гость мой, - у него, у бедняги, даже руки тряслись, - на все лады расхваливал мастерство моей жены и клялся, что он уж и времени того не помнит, когда ему доводилось есть такие чудесные молочные блюда, такие вкусные пироги и вертуты!
– Глупости!
– говорю я.
– Попробовал бы ты ее запеканку или лапшевник вот тогда бы почувствовал, что такое рай на земле!
Ну вот, покушали, молитву прочитали и разговорились каждый о своем, как водится: я о своих делах, он о своих. Я - о том о сем, пятое - десятое, а он об Одессе, о Егупце, о том, что он уже раз десять бывал "и на коне и под конем", нынче богач, завтра - нищий, потом снова при деньгах и опять бедняк... Занимался такими делами, о которых я сроду и не слыхивал, дикими какими-то, несуразными: "гос" и "бес", "акции-шмакции". "Потивилов", "Мальцев-Шмальцев" бог его ведает! А счет ведется прямо-таки сумасшедший - десять тысяч, двадцать тысяч... Деньги - что щепки!
– Скажу тебе по правде, Менахем-Мендл, - говорю я ему, - то, что ты рассказываешь о своих диковинных делах, - это, конечно, ловкости требует, уметь надо... Но одно мне не совсем понятно: насколько я знаю твою супружницу, меня очень удивляет, что она позволяет тебе эдак носиться и не приезжает к тебе верхом на метле...
– Эх, - отвечает он со вздохом.
– Об этом, реб Тевье, лучше не напоминайте мне... Достается мне от нее и так... И в жар и в холод бросает... Послушали бы вы, что она мне пишет, - вы бы сами сказали, что я праведник! Но все это мелочь, на то она и жена, чтобы в гроб вгонять. Есть, - говорит, - кое-что похуже. Имеется у меня еще и теща. Рассказывать вам о ней мне не к чему, - вы сами ее знаете!
– В общем, - говорю я, - у тебя, как сказано: "И пятнистые, и пегие, и пестрые..." Болячка на болячке, а поверх болячки - волдырь!
– Совершенно верно, реб Тевье! Это вы очень правильно сказали. Болячка болячкой, но волдырь, - отвечает он, - хуже всякой болячки!
Словом, проболтали мы таким манером до поздней ночи. У меня даже голова закружилась от всех этих историй и сумасшедших дел, от этих тысяч, которые то взлетают кверху, то свергаются вниз, от сказочных богатств Бродского.... Всю ночь потом мерещились мне Егупец, полуимпериалы, Бродский, Менахем-Мендл со своей тещей... И только на следующее утро он наконец выложил все начистоту. В чем дело?
– Так как, - говорит он, - у нас в Егупце сейчас деньги, можно сказать, на вес золота, а товар полетел вниз, то вы, реб Тевье, могли бы в настоящее время отхватить порядочный куш, а меня вы бы очень поддержали, прямо-таки из мертвых воскресили бы!
– Рассуждаешь ты, как мальчик!
– отвечаю я.
– Думаешь, у меня егупецкие деньжищи, полуимпериалы? Глупенький! Дай бог нам с тобою в компании заработать до пасхи столько, на сколько я не дотянул до Бродского!
– Конечно, - говорит он, - я и сам понимаю... Но вы думаете, что для этого нужны большие деньги? Дайте мне, - говорит, - одну сотню, и в течение трех-четырех дней я сделаю вам из нее двести, триста, шестьсот, семьсот, - а почему бы и не всю тысячу?..
– Очень, - отвечаю я, - может случиться так, как в писании сказано: "Барыш под рукой, да карман - за рекой..." Bce это хорошо, когда есть чем рисковать. А как же быть, если и сотни нет? Вот и получается: "Пришедший в одиночку, в одиночку и изыде", - иначе говоря: хворобу вложил, - лихоманку достал!..
– Бросьте!
– говорит он.
– Сотня у вас еще найдется, реб Тевье! При ваших заработках, при вашем добром имени, не сглазить бы...
– А что толку, - отвечаю я, - от моего имени? Имя, конечно, вещь хорошая, да беда в том, что я так при имени своем и остаюсь, а денежки-то все-таки у Бродского... Если хочешь знать в точности, то у меня всего-навсего едва ли сотня наберется. Да и ею надо тысячу дыр заткнуть: во-первых, дочь замуж выдать...