Петр Тарасович и Кузьмич приблизились к крестьянину. Тот выпустил из

рук соху, глянул слезящимися, разъедаемыми потом глазами на русских солдат,

снял шапку и чинно поклонился.

– - Буна зиуа*.

– - Доброго здоровьичка! -- ответствовал Пинчук, поняв, что крестьянин

приветствует их.

Румын мелко дрожал. Не от страха, а от напряжения и от великой

усталости. Он не боялся солдат; хлебороб быстро узнал в них хлеборобов.

*Добрый день (рум.).

– - Ковыряешь?
– - спросил его Пинчук.

– - Ну штиу.

– - Опять "нушти"! Понимать надо! А то все -- "нушти" да "нушти". Бросил

бы ты эту гадость!
– - Петр Тарасович потрогал рукой деревяшку. Высветленные

ладонями хозяина ручки сохи были горячие и бугроватые, словно и на них

набиты мозоли.-- Ну, ладно, мабуть, поймать колысь...

– - Поймут,-- подал свой голос Кузьмич, который давно ждал случая

высказать свое мнение.

Пинчук и ездовой вернулись к разведчикам, сделавшим небольшой привал.

Недалеко от дороги, окруженная со всех сторон каштанами, тополями и

черешней, белым пауком прицепилась к земле боярская усадьба.

– - Вот у того нет, должно быть, этих разнесчастных клиньев,-- сказал

Шахаев Забарову, думая про помещика.

Шахаев поднялся, немного отошел в сторону, чтобы лучше наблюдать за

бойцами, за выражением их лиц, отгадывать мысли.

"А ты что задумался, командир?"

Шахаев взглянул на Забарова и невольно улыбнулся. Спокойный,

сосредоточенно-уравновешенный ум Федора и его физическое могущество всегда

будили в сердце Шахаева добрые мысли, наполняли грудь безотчетной радостью.

На этот раз лицо Забарова было строже обычного. Странная дума

беспокоила этого сильного и сурового человека. Вот осталась позади, там, за

рекой, огромная земля, навеки ими освобожденная. Остались на этой земле

миллионы в общем добрых и честных людей, и это очень хорошо. А вдруг сбежал

из-под их охраны, перекрасился и живет на той святой, окропленной кровью

бойцов земле и рыжебородый кулак, которого они недавно встретили? Может же

такое случиться! Живет... И вот это очень плохо. Разве для него сложили свои

головы Вакуленко, Уваров, Мальцев?.. Бывает же в жизни так: заведется в

какой-нибудь большой и хорошей семье один вредный человек и портит всем

кровь. Его все-таки терпят в доме, хотя и не знают точно, кeм он доводится

этой семье. Потом, когда уж станет невмоготу, выбросят к чертовой бабушке

того вредного человека и сразу почувствуют облегчение.

Нет, он, Забаров, сделал непростительную ошибку, не рассчитавшись

окончательно с кулаком. Вдруг ему удалось выкрутиться? Смеется небось над

ними, рыжий дьявол. Чего доброго, прикинется советским, да еще завхозом его

поставят: они ведь такие -- умеют перекрашиваться... Будет жить и ждать...

следующей войны.

– - Дай-ка, Шахаев, закурить...

– - Вы что, товарищ лейтенант?
– - удивился парторг, услышав дрожь в

голосе Федора.

– - Ничего...-- Забаров не мог завернуть папироску.-- Чертовщина

какая-то в голову лезет. -- И он неожиданно рассказал о своих странных

мыслях.

Когда он кончил говорить, Шахаев спросил улыбаясь:

– - И все?

– - Ну да... А чего ты смеешься?

– - Так просто...

Привал кончился. Колонна двинулась дальше. Шли степью. За дальними

холмами грохотали редкие орудийные выстрелы. На горизонте, далеко-далеко,

вспухали черные шапки от разрывов бризантных снарядов и белые -- от

зенитных. Небо -- туго натянутое, нежно-голубое, огромное полотно --

звенело. Вспарывая его, вились истребители. Ниже, невысоко над землей,

деловито кружились два "ила"-разведчика. Они были заняты черной и скучной

работой -- фотографировали вражеские позиции. Знакомая фронтовая картина

вернула мысли разведчиков к земной, горькой действительности -- война

продолжалась... А это значит -- будет еще литься кровь, много крови, и еще

не одно горе обожжет солдатское сердце, и еще не раз придется комкать в

руках пилотку над свежей могилой...