Ездовой и старшина сидели рядышком и нередко, поставив ноги на вальки. О

чем-то деловито разговаривали, показывая на румынские постройки. По

возбужденным, раскрасневшимся физиономиям было видно, что ими по обыкновению

овладел хозяйственный зуд.

– - А вот дороги тут добрые. Нам бы на Вкраину такие...

– - Будут и на Украине, да еще получше. Всему свой черед. Уж больно мы

наследие-то от царя-батюшки, ни дна бы ему ни покрышки, захудалое

получили... Он ведь, Николашка-то, больше о кандалах для народа думал.

Помню, мимо нашей деревни, по сибирскому тракту...

– - Цэ так... Да и то сказать, радяньска власть багато и дорог

понастроила, кроме всего прочего. Только страна-то наша дуже огромна. Если,

скажем, один шлях от Москиы до Харькова привезти сюда, он всю Румынию

заполонит... И все ж -- мало у нас дорог. И дуже плохи воны...

Солнце медленно погружалось за повитые синей дымкой горы. Реденькие

облака, подсвеченные снизу, красной гранитной лестницей спускались за

верблюжьи горбы далеких Карпат. Мир в эту минуту был как-то особенно велик и

необъятен.

Аким взглянул на Пинчука, потом на ездового, на его лошадок, особенно

на длинномордую, одноухую красавицу Маруську, которая высекала задними

подковами яркие искры, закусив запененные удила, и улыбнулся ощущению, вдруг

охватившему его.

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?..--

тихо прочел Аким и подумал: "В самом деле, сколько же осталось нам еще

переходов, сколько боев? И что думают о нас те, кто укрылся сейчас в бедных

хатах или вот за этими наглухо закрытыми железными ставнями городских

зданий; что думает вон тот оборванный юноша в шляпе, так пристально и

неотрывно смотрящий на советских солдат? И доведется ли мне... Наташе, всем

нашим ребятам очутиться вон там, за теми пылающими в кровяном закате горами?

И скоро ли перешагнем и их?.."

А душа пела, подсказывала, ободряла: перешагнем, обязательно

перешагнем! И он уже видeл себя на вершине этих гор: ветер свистит в ушах,

захватывает дух! Красный флаг трепещет над головой, рвется ввысь и вдаль!..

К селу Гарманешти подходили в тот момент, когда из него, направляясь к

роще, в которой ужe расположился медсанбат, тянулись вереницы подвод с

ранеными. Так как транспорт дивизии еще не прибыл, на перевозку раненых были

мобилизованы румынские крестьяне. Длиннорогие и до крайности тощие волы,

запряженные в скрипучие неуклюжие арбы и понукаемые ленивыми взмахами кнута,

медленно переставляли клешнятые ноги. Солдаты невольно остановились,

пропуская мимо себя повозки и взглядываясь в искаженные болью, с

почерневшими губами лица раненых. В одной арбе на соломе лежал раненый,

покрытый офицерской шинелью. Ванин почему-то не выдержал: движимый неясным и

тревожным предчувствием, подбежал к арбе, приоткрыл шинель. Вздрогнув, он

вновь опустил ее: залитое кровью лицо офицера показалось ему знакомым. Потом

приоткрыл шинель еще раз и узнал лежавшего под ней человека.

– - Марченко!
– - крикнул он, повернувшись к разведчикам.

Наташа вместе со всеми подбежала к повозке.

Лейтенант открыл глаза, в которых уже не было прежнего блеска, долго

молча всматривался в склонившееся над ним лицо девушки, в ее белые,

забрызганные закатными лучами кудри и не мог понять, кто же эта девушка.

– - Это я, Наташа,-- подсказала она.-- Разве нe узнаете меня?
– - и

увидела, как он весь дернулся, потом улыбнулся и вдруг, должно быть от

невыразимой боли, вытянулся струной, заскрипел зубами. Бледное, бескровное

лицо его сморщилось, а из плотно зажмуренных глаз покатились по щекам слезы.

Забаров приказал разведчикам перенести лейтенанта на свою повозку.

Пинчук и Кузьмич быстро приготовили место. Аким осторожно взял офицера под

голову, остальные поддержали за ноги и под спину.

До крайности обрадованный румын повернул быков к дому.

Проводив Кузьмича и Наташу с Марченко в медсанбат, разведчики вслед за