посадит, кто землю брал. На днях привезли с фронта убитого молодого боярина

Штенберга -- так ему и надо, собаке! Это за твою, Георге, Василику, за папу,

за всех нас. Хоронили его рядом с могилой старого боярина. Памятник

поставили большой-пребольшой, много цветов наложили, только они за день все

посохли, осыпались. А на могиле Василики и русского солдата растут розы --

это мы с подругой посадили.

Мама все плачет. Живем мы в землянке, выкопанной еще русскими

солдатами. Отец Ион в церкви проповеди читает, говорит, что наш дом сгорел

потому, что у нас во дворе жили советские бойцы-безбожники. Мама плачет. А я

не верю. У всех стояли русские, а сгорели только наш дом да Суина. Сейчас у

нас очень неспокойно, по ночам стрельба, кто в кого стреляет -- нe поймешь,

скрипки и рожки умолкли. Хотя бы вы поскорее приезжали домой, а то мама не

дождется. Когда я пою, мама ругает: "Допоешься, говорит, как Василика!" А я

все пою да пою. И пусть! Что же теперь делать: плакать, что ли? Ведь скоро

будет лучше, я это знаю, а сердце меня еще ни разу не обманывало. Увидишь

русских, Георге, передай им от меня привет, особенно высокому Никите. Он мне

понравился. Я даже... не знаю, но, когда я о нем думаю, мне немножечко

грустно и хочется петь..."

– - Что ж, любопытное письмецо! -- прервал генерала полковник

Раковичану, не дождавшись, когда Рупеску дочитает до конца.
– - Сразу видно,

что наши друзья в деревне не сидят сложа руки. А пожары -- это что, дело рук

Патрану?.. Так и знал. Молодец! Вот так надо действовать, генерал!.. Однако

я приехал к вам, мой милый, не для чтения сентиментальных девичьих посланий.

Есть дела поважнее, коль скоро личный советник его превосходительства

совершил это путешествие. -- Раковичану сделал многозначительную паузу,

оглядел в зеркало плотно облегавшую его тело форму, эффектно бросил на стол

огромную фуражку, стянул -- палец за пальцем -- с левой руки белоснежную

перчатку и продолжал:- Впрочем, то, что вы подвергаете строгой цензуре

солдатскую почту и даже лично просматриваете некоторые письма, заслуживает

всяческого одобрения. Полководец должен знать состояние своего тыла. Приехал

же я к вам, генерал, чтобы сообщить мнение верховного штаба о ваших

действиях. Не скрою, мой друг, там считают их недостаточно решительными и

эффективными. Более того, вы не выполняете некоторых важнейших директив

правительства. Известны, например, случаи тесного общения ваших солдат с

русскими. Я имею в виду день взятия города Сибиу. Да я и сам по дороге в ваш

штаб видел много румынских солдат с красными звездами на пилотках. Что это

значит? Чем вы командуете, генерал, -- королевским корпусом или какой-нибудь

там пролетарской дивизией? Это раз. Потом ваше миндальничанье с этими...

мадьярами. Правда, тут кое-что сделано, но этого совершенно недостаточно. Вы

имели прямые указания действовать более решительно. Нет размаха, генерал! И

потом... вам так и не удалось задержать русских в горах, что для нас было

очень важно. А теперь им до Венгрии рукой подать...

– - В Венгрию они и без того вступят через Югославию, -- вставил свое

слово мрачный Рупеску.

– - М-да...
– - неопределенно пробормотал Раковичану. Подумал о чем-то

своем и быстро перевел разговор в нужное для него направление.
– - Знаю,

генерал, нелегко вам тут. Русских трудно обмануть. Но все-таки нужно было

работать более тонко и энергично. Впрочем, этого уже не вернешь. Давайте

лучше поговорим, что будем делать дальше. Ведь вы, надеюсь, не собираетесь

ложиться на обе лопатки? Ну вот. Так слушайте: вам, генерал, уже известно,

что мы разбрасываем листовки, в которых угрожаем страшными карами местному

населению, сочувственно относящемуся к русским и помогающему советским

войскам. Правда, это должны были делать немцы. Да господину Геббельсу,

видно, сейчас не до листовок. Что ж, поможем ему. Мы люди не гордые.

Заподозрить нас в этом никто не сможет. Кому же придет в голову столь

"вздорная" мысль? Но и вы, генерал, не должны стоять в стороне от этого