свой голый, коричневый от загара череп: по дороге сюда они попали с Бокулеем

под сильный артиллерийский налет. Гуров прополз на животе метров двести и

теперь никак не мог отдышаться.
– - Листовки надо забросить немедленно. Такой

приказ Поарма*.

* Политотдел армии.

– - Забросим.

Вернулся Забаров и приказал выходить.

– - Пора, -- сообщил он коротко. И, наскоро попрощавшись с Гуровым и

Фетисовым, старшина направился к выходу. Около двери его кто-то тихо дернул

за маскхалат. Забаров оглянулся и встретился с блестящими глазами румына.

Путаясь от волнения, Бокулей пролепетал:

– - До свидания, товарищ!.. Бун... Карашо желаю!..

– - До свидания, Георгий! Спасибо!
– - и Забаров крепко пожал его руку.

Бокулей еще долго ощущал теплоту широкой забаровской ладони на своих

пальцах.

Разведчики завернули в ход сообщения и направились к Донцу. Грунт был

песчаный и осыпался от малейшего сотрясения. В брустверы траншеи, шипя,

слепнями впивались пули.

Шли молча. Ванин беспокойно сопел за спиной Акима.

– - Ты что?
– - шепотом спросил Аким. .

– - Неловко получилось.

– - Ты о чем это?
– - не понял Аким.

– - Не попрощался... Обидится...

Сенька беспокоился о Вере, работнице полевой почты. Аким знал, что в

последнее время дружба Ванина с этой девушкой все более крепла. Но все же

Акиму было странно слышать такие слова от озорного и беспечного Сеньки. Он

спросил, задержавшись на минуту:

– - Любишь ее, Семен?

– - Иди, иди, чего остановился!
– - подтолкнул его Ванин, потом все же

добавил: -- Обидится, наверно...

– - Вернешься -- обрадуется, -- успокаивал его Аким.

– - Нет, все равно обидится. Она у меня такая...

"Ах, Сенька, Сeнька! Bот тебе и шалопай!" -- Аким тяжело вздохнул,

ощутил прилив легкой грусти. "Счастливый",-- подумал он про Ванина и быстро

зашагал, догоняя товарищей.

Звезды тихо сыпались на землю, встречаясь с взлетевшими ракетами. Из-за

темневшей впереди горы выползал огрызок черной тучи, по нему выпускал кривые

очереди неугомонный "максим". Где-то, невидимая, покашливала бронебойка. Из

приоткрытой двери одного блиндажа слышалось:

– - Кому?

– - Воробьеву.

– - Кому?

– - Кудрявцеву.

– - Кому?

– - Вдовиченке...

Там, должно быть, делили махорку, применяя этот сверхдемократический

метод, рожденный фронтовыми старшинами.

Из соседней траншеи до разведчиков, которых для чего-то остановил

Забаров, доносился отчетливый солдатский говорок:

– - Савельев, где твои подсумки?

– - В блиндаже, товарищ младший сержант.

– - Он в них махорку прячет.

– - У него там весь мобзапас.

– - Врут они, товарищ младший сержант.

– - Ну ладно, иди возьми их.

– - Есть!

– - Хлопцы, а Мачильский свой НЗ уже съел,

– - Старшина все равно догадается. Он ему съест!

– - Старшине некогда. Он осколки минные собирает, точно опенки...

– - Хо-хо-хо!

– - Что хохочешь? Может, они ему для науки какой...

– - А я что?.. Я ничего...

– - То-то что ничего.

Как всегда бывает у солдат, их шутливо-дурашливый разговор постепенно

сменился на серьезный.

– - А немцы опять замышляют что-то. Не иначе, как в наступление

собрались. Силенка, видать, еще есть у них. Танки так и ревут за Донцом.

– - Что верно, то верно!
– - долетели до разведчиков ответные слова.
– -

Силенка у немцев еще имеется. Только с нами им не сравняться. Ездили мы со

старшиной в Шебекинский лес за патронами. Батюшки мои, что там творится! За

каждым деревом -- орудие стоит. А танков -- тьма-тьмущая. И все новенькие,

каких раньше и не видно было.

– - И НЗ нам выдали неспроста.

– - Будет заваруха!..

– - Как бы его, проклятого, навсегда отучить от наступления!..

Разговор смолк. Ночь разливала над окопами чуткую тишину.

– - Разболтались, черти!
– - пробормотал Сенька, ежась не то от холода,

не то от беспокойно-тревожного ощущения, охватившего вдруг его. По команде