Hи далеко, ни высоко --

Только с милой погулять.

Эту песенку пел он мальчонкой, радуясь, бывало, что под окнами

прокричит пернатая вещунья. "Быть гостям или письму", -- говаривал в таких

случаях отец.

"Неплохо было бы получить письмецо", -- подумал Камушкин.

Он вдруг почувствовал, что у него кружится голова, и опустился на

подушку.

Из сортировочной доносились стоны раненых. Чей-то умоляющий голос все

время просил:

– - Сестрица, родненькая, потише... Ой, мочи моей нет...

– - Потерпи, родной, сейчас все кончится, потерпи,-- успокаивал уже

знакомый разведчикам девичий голос.

– - Бинт-то присох... ой-ой-ой... не могу я...

– - Ты же не ребенок, а солдат. Потерпи, -- строго звучал голос сестры.

Боец умолк.

В лесу, где размещался медсанбат, стоял размеренно-неторопливый гомон.

Здесь, кроме резервных частей, располагались также все хозяйственные

подразделения дивизии, ружейные мастерские, склады боеприпасов, ветеринарные

пункты. Слышалось тарахтение повозок, ржание лошадей, говор и незлобивая

брань повозочных, кладовщиков, артиллерийских и ружейных мастеров, писарей

– - всей этой хлопотливой тыловой братии, проводившей дни и ночи в

беспокойных заботах. Труд этих, по преимуществу уже пожилых людей, как и

труд тех миллионов, что находились в глубоком тылу, проводя бессонные ночи у

станков и на полях, поглощался прожорливым и нетерпеливым едоком -- передним

краем фронта.

Над темно-зеленым ковром леса в безбрежной синеве разгуливали

патрулирующие "ястребки" да прокладывали белые небесные шляхи одинокие

самолеты-разведчики.

Раненый в сортировочной молчал.

– - Терпит, -- Камушкин заворочался на койке. -- А ведь совсем

мальчишка. Я видел, как его несли на носилках... Терпит парень. До войны

небось от занозы ревел. А сейчас!.. И откуда у людей сила берется, терпение

такое? Словно бы на огне каждого подержали!

– - На огне и есть, -- сказал Пинчук.

Камушкин вдруг снова поднялся на локтях, заговорил мечтательно:

– - Знаете, ребята, о чем я думаю?

– - Знаем, Вася. Ты думаешь удрать из медсанбата к нам поскорее.

Одобряю!
– - без малейшего сомнения заявил Ванин.

– - Конечно. Но не только об этом я думал. Мне бы вот подучиться

хорошенько, -- люблю я рисовать, -- и написать такую картину, чтобы вот тот,

– - Камушкин показал в сторону палатки, где еще недавно стонал раненый,--

чтобы такие, как он, встали в ней во весь свой рост -- большие, сильные,

красивые!..

Комсорг плотно сдвинул пушистые брови. Тонкие морщинки паутинками

разбежались но его лицу. Так, закрыв глаза, он лежал несколько минут, о

чем-то думая. Потом поднял веки и, возбуждаясь и удивляя разведчиков, стал

рассказывать им о великих художниках, чьи кисти перенесли на полотна жизнь

во всем ее прекрасном и трагическом. Камушкин радовался, как ребенок, видя,

что его внимательно слушают. Особенно воодушевился Аким. Споря и перебивая

друг друга, они стали говорить о замечательных русских и европейских

живописцах. При этом Шахаев успел заметить, что Акиму больше нравились

Левитан, Перов, Саврасов, из советских -- Сергей Герасимов; Камушкину --

Репин, Верещагин, из современных -- художники студии имени Грекова, куда в

тайнике души он и сам мечтал попасть после войны.

Аким снова поразил Сеньку своими познаниями.

"Когда это он всего нахватался?" -- подумал Сенька с легкой,

несвойственной ему грустью, искренне завидуя товарищу.

Где-то за лесом туго встряхнул землю тяжелый снаряд. Листья деревьев

испуганно зашептали, зашелестели, сорока вспорхнула и замелькала между

стволами, оглашая урочище оголтелым криком. В палатке задрожало целлулоидное

оконце. Под ногами разведчиков глухо прогудело.

Камушкин умолк, уронив голову на подушку, будто этот снаряд вернул его

к суровой действительности.

Аким посмотрел на комсорга, на других разведчиков. "Все они учились в

советской школе", -- подумал он, и от этой неожиданной мысли ему стало очень