Фетисов приоткрыл слипшиеся, тяжелые веки, узнал:

– - Вы... ребята?

– - Мы!.. Мы!..

– - Ты ранен! Понимаешь, ранен!

– - Как ранен?.. Ах, да...

Разведчики подняли его на руки, понесли.

– - Постойте, постойте!..
– - вдруг взволновался сержант, бледнея и кусая

испеченные солнцем, бескровные губы.
– - А сумка... сумка моя где?..

– - На кой черт она тебе сдалась!
– - не выдержал Сенька.

– - Там... там расчеты... они погибнут!

– - Ладно, товарищ сержант, -- успокоил его Аким.
– - Сейчас поищем.
– -

Он вспомнил ту ночь, когда они застали Фетисова за исследованием минных

осколков и стабилизаторов.

Сумку нашли. Она лежала недалеко от того места, где разведчики увидели

Фетисова.

– - Большое нам спасибо, ребята!.. -- немного окрепшим голосом

поблагодарил сержант, принимая из рук Акима сумку и прижимая ее к своей

груди.

Фетисова оставили на батарее Гунько. Старший лейтенант обещал отправить

его в медсанбат вместе со своими ранеными, когда прибудут повозки.

Распрощавшись со старшим лейтенантом, разведчики стали пробираться в

расположение своей роты.

5

Утомленный день медленно-медленно подходил к концу. От Шебекинского

урочища к Донцу ползли лохматые тени, мягко и осторожно, как хирург,

ощупывая глубокие раны земли. Из леса тянулись длинные вереницы санитарных

повозок. Им навстречу шли легкораненые, некоторые из них несли перед собой,

как хлеб-соль на рушниках, белые перебинтованные руки. Дымили походные

кухни. Из артиллерийских мастерских, расположенных в лесу, грузовики тащили

отремонтированные орудия. Пылили танки, направляясь правее, где еще бой не

утихал и где противнику удалось вбить клин в нашу оборону. Живыми зелеными

цепочками текло пополнение, тускло отсвечивали каски. По-прежнему над Донцом

вились наши штурмовики. Высоко, не видимые глазом, шныряли истребители --

там, не прекращаясь, шел воздушный бой. Направлялся на передовую новый

иптап, еще не вступивший в дело. Вслед за орудиями, подпрыгивая на

неровностях, громыхало несколько походных кухонь. Ехала кухня с полным

котлом горохового супа и на батарею Гунько. Старичок повозочный резво

помахивал кнутом, понукая своих не слишком шустрых лошадок. Рядом с ним

восседал повар.

А по другую сторону реки, вслед за кровавым диском солнца,

насмотревшегося за день разного страха, за гору уползали рыжие немецкие

тягачи, волоча за собой разорванные стальные шкуры "тигров" и "пантер". В

густой пыли унылой чередой плелись тысячи раненых. Без касок, автоматов и

винтовок, они брели угрюмые и злые -- те, кто прошлой ночью орали "Хайль

Гитлер!", а теперь -- только на запад, только на запад...

Сизов отошел от перильца, возле которого простоял без малого двадцать

часов подряд, и тяжело опустился на стул.

В ушах генерала стоял сплошной грохот, слышались слова командиров

полков, докладывавших обстановку, негромкий голос командарма, отдающего свои

распоряжения и неизменно повторяющего одно слово: "Держаться!" Были минуты,

когда Сизову хотелось попросить у него подкрепления, но он сжимал зубы и

отвечал каждый раз одно и то же: "Продержимся". Сизов не раз убеждался в

том, что во время жаркого боя подчиненные командиры склонны преувеличивать

опасность сложившейся обстановки, им всегда кажется, что именно на их

участке враг сосредоточил свои основные усилия.

Отчетливее других стоял в ушах генерала приглушенный, одинаково ровный

и спокойный голос Баталина. После того как тот проявил инициативу, генерал

вызывал его реже, волнуясь и думая, однако, о нем не менее, чем о других, но

и надеясь на него больше, чем на кого бы то ни было...

Сизов закрыл глаза и сразу же почувствовал, как все рядом с ним пошло

стремительным кругом. Потом он увидел себя молодым красноармейцем. Это было

в 1918 году под Нарвой. Он лежит за пулеметом. На них движется цепь немцев.

Впереди офицер в черной каске с золотым орлом и острым наконечником. Офицер