очевидно, солдату нравилось не совсем понятное, но веское слово "стратегия".

Фетисов молчал: ему нельзя было говорить, и это для него было тяжелее

всего -- ведь как ему хотелось высказать и свои мысли по столь волнующему

вопросу!.. Он заскрипел зубами и глухо простонал.

Замолчали и остальные. Будто все, что нужно было сказать, уже сказано и

итоги подведены.

7

Ночь была беспокойной, тревожной. Небо бороздили бессонные "короли

воздуха" -- "У-2"; на Харьков, Белгород и дальше плыли невидимые тяжелые

бомбардировщики. Землю давил густой, ровный гул их моторов. У Красной поляны

шел бой с прорвавшейся группой немцев. Оттуда слышались выстрелы танковых

пушек и противотанковых орудий; легкий ветерок добрасывал сюда надрывный

кашель немецких пулеметов, который сплетался с отчетливым ответным рокотом

"максимов". Звонко ахали тяжелые минометы; стучали бронебойки, заботливо

работали бесстрашные и злые "сорокапятки"; смахивая с деревьев листья,

сверлили воздух пудовые снаряды тяжелых гаубиц, стоявших на лесных

прогалинах. В багровое от пожарищ небо по-прежнему взлетали ракеты. А из

леса все тянулись и тянулись, надрывно урча, грузовики, скрипели колесами

повозки. Отовсюду неслись негромкие крики шоферов, ездовых, свист бичей,

звонкие удары по лошадиным крупам.

После жаркого дневного боя шла обычная утруска поредевшего переднего

края -- знакомая фронтовому люду картина.

Пинчук с Кузьмичом всю ночь возили снаряды для артполка и возвратились

к себе в роту лишь с восходом солнца. Распрягая лошадей, Кузьмич заметил,

что одна из них, с обрубленным ухом, его любимица, понуро опустила длинную

красивую морду и, против обыкновения, не подняла ее, когда он снимал хомут.

Испугавшись, Кузьмич обежал кругом кобылицы и только теперь увидел рану на

ее задней ноге. Осколок снаряда разворотил ляжку.

– - Маруська, милушка ты моя... Как же это... а? Что же ты молчала,

красавица моя одноухая, глупая ты моя?.. -- шептал ей в горячие ноздри

Кузьмич. Старик нервно кусал левый ус, растерянно разводя руками.

– - Якого ж биса ты стоишь?
– - прикрикнул на него Пинчук, поглаживая

свой голый, бритый череп.
– - Ветеринара зови!..

Дивизионный ветпункт находился недалеко, и через полчаса,

сопровождаемый Кузьмичом, оттуда явился старшина-ветфельдшер. Осмотрев

раненую лошадь, он тотчас же приступил к делу. Кузьмич стоял рядом и изо

всех сил старался разжалобить "доктора", как он льстиво называл

ветфельдшера.

– - Вы только подумайте, товарищ доктор, -- дышал беззубым ртом Кузьмич

в фельдшерское ухо, -- ведь слово дал я своему председателю колхоза

сохранить и в целости доставить обратно же... А тут такое несчастье!..

Человек вы, стало быть, ученый, коль за этакое ремесло взялись... Помогите,

век буду в благодарностях...

И "доктор", в звании старшины ветеринарной службы, отвечал точь-в-точь

как чеховский Курятин из "Хирургии" несчастному дьячку Вонмигласову:

– - Дела эти, старик, нам знакомые. Пустяки это... Мы -- мигом!

От обоих усачей попахивало водочкой.

Маруська своим жестким хвостом больно хлестнула по лицу нагнувшегося к

ее ноге ветеринара.

– - Тпру! Ты, безухая!.. А ты что рот разинул?!
– - рассердился лекарь.

– - А что я могу с ней поделать... слепни одолевают... гнус по-нашему,

по-сибирски...
– - робко оправдывался Кузьмич.

– - Подержи хвост!

Кузьмич послушно исполнил приказание. С его помощью ветфельдшер промыл

рану, зашил ее и туго перевязал бинтом.

– - Ну, вот и все, -- сказал он, разгибаясь. -- Завтра на ветпункт

приведешь.

– - Что вы, что вы, товарищ старшина... товарищ доктор!
– - взмолился

Кузьмич.
– - Да я сам ее выхожу!

– - Ну смотри, -- примирительно сказал фельдшер. Между ними завязалась

неторопливая беседа.

– - Конюхом, значит, был?..

– - Конюхом, -- ответил Кузьмич, оглядываясь вокруг. Но вместо Пинчука

он заметил бегущую девушку, -- Какую-то девчонку сюда нелегкая несет, --