сверху, и оно напоминало им какое-то огромное мирное стойбище -- и там и сям

горели костры, будто кочевники готовили пищу; клубилась пыль под гусеницами

бороздивших землю танков, словно прогоняли стада. Донец светился совсем

спокойно и приветливо,-- отсюда, сверху, не видно было солдатских трупов,

медленно плывших по воде, взбаламученной бомбами, не слышно предсмертного

зова тонущих. Летчики-бомбардировщики сбрасывали свой смертоносный груз, и

до них не долетал оглушающий грохот взорвавшихся бомб -- только видели они

высоко поднявшиеся столбы дыма и пыли.

Седьмой день невиданного сражения подходил к концу. Над иззубренной

клиньями прорывов линией фронта наступили редкие и робкие минуты затишья. До

крайности измученные непрерывными боями, черные от копоти и пыли, обожженные

солнцем, многие перевязанные наспех бинтами, бойцы отводили душу в

разговорах. Прислонившись мокрой и горячей спиной к стенке окопа и поставив

между сложенных калачиком ног винтовку или автомат, затянувшись до удушья

горьким дымом махорки и затем блаженно выпустив его через ноздри, кто-нибудь

из солдат бросал в настороженную чернь ночи:

– - Ну и дела!..

Это было сигналом для начала облегчающей душу солдатской беседы. То

угасая на минуту, то вновь вспыхивая от ловко брошенного -- точно сухая

ветвь в костер -- словца, беседа эта течет долго-долго.

– - И черти его гонят! Лезет, проклятый. Пять раз бросал нынче танки на

наш полк. Бутылок и гранат не хватило. Спасибо нашим танкистам да

артиллеристам, выручили...

– - А правее -- сказывал парторг наш -- будто еще тяжелее. Там, говорят,

у них главное-то направление, а не здесь.

– - Неужели не у нас?.. Эх, ты! А я думал, вся сила ихняя на нашу

дивизию навалилась!.. А оно вон как!..

– - И долго он еще будет лезть?

– - Долезется... Дай-ка, Иван, прикурить. У меня затухла... Долезется на

свою шею. Попадет в капкан, как в Сталинграде!

Угасали на небе звезды. Затухала и солдатская беседа. Взяв оружие,

бойцы расходились по своим ячейкам. Близилось утро.

Так наступил день 12 июля.

Восьмой день невиданного сражения начался сильной атакой немецких

танков. Навстречу вражеским машинам двинулись наши танковые полки,

укрывавшиеся в лесу. К исходу дня на большом пространстве фронта догорало

более четырехсот неприятельских машин. Для советских войск это было явным и

несомненным признаком победы. Для немцев -- неслыханным крушением всех их

планов. Тысячи снарядов еще кромсали землю; немецкое командование в течение

всего дня вводило новые силы, но фронт твердо стоял на одном месте. В

отличие от советского командования, сохранявшего главные резервные силы у

себя в тылу, гитлеровские военные руководители вынуждены были уже в первые

дни своего наступления ввести значительное число соединений,

предназначавшихся по плану для последующего развития удара с целью выхода на

Москву. Широко задуманное гитлеровским командованием наступление

провалилось.

Потрясенный случившимся немецкий генерал Шмидт, командир 12-й танковой

дивизии, записал в свой дневник:

"Мы слишком мало знали до начала наступления об укреплениях русских в

этом районе. Мы не предполагали здесь и четвертой части того, с чем нам

пришлось встретиться. Каждый кустарник, каждый колхоз, все рощи и высоты

были превращены в опорные пункты. Эти пункты были связаны системой хорошо

замаскированных траншей. Всюду были оборудованы запасные позиции для

минометов и противотанковых орудий. Но труднее всего было представить

упорство русских, с которым они защищали каждый окоп, каждую траншею".

С того дня, преодолевая яростное сопротивление врага, наши войска шаг

за шагом теснили его к Донцу. Никто из солдат не предполагал в те дни, что

это их медленное, метровое продвижение разольется скоро в половодье великого

наступления, которое поставит гитлеровскую Германию перед катастрофой.

На рассвете 13 июля разведчики лейтенанта Марченко вернулись из

очередного своего поиска и, утомленные, легли спать. Бодрствовал один лишь