– Да, но даже в таком виде парк очарователен, - ответил Виталий.

Харита посмотрела Виталию в лицо, а потом пальчиком вытерла несколько дождинок…

– Мне показалось, что вам взгрустнулось. Вас что-то тревожит?

Виталий кивнул, пожал плечами, не решаясь говорить.

– Что-то с близким человеком…

Виталий вздохнул и решился.

– У меня серьезно болен отец. Жаль его, он еще не так стар, еще жить да жить… Но врачи говорят, что он безнадежен…

Лицо Аси - Хариты стало сумрачным.

– Он был у врачей? У наших? … Ну, это еще не окончательный вердикт… Пусть посмотрят и другие специалисты… Послушайте, у Олега ведь есть знакомые врачи в областном центре. Там хорошая больница. Пусть посмотрят и они.

Виталий ответил:

– Да не хочется вас обременять. Может все это напрасно.

Харита остановилась, взяв Виталия за руку.

– А мы попробуем… Хорошо? Ведь надежда всегда живет, пока жив человек.

Виталий посмотрел в ее глаза, и в душе вспыхнули искорки радости. Стало как-то легче дышать. Сырой парк, капли с деревьев, брошенные аллеи, разбитые статуи, серая стена дома, омытая дождем, голые кусты сирени – все это слилось в единую круговерть. И он прижал Хариту к себе, чувствуя, как бьется ее сердце.

Домой его отвозил Олег. Хариту оставили у музыкального училища, где у нее была намечена на сегодня репетиция. Прощаясь, договорились обращаться друг к другу на «ты» … Спустя время пустынность и грусть квартиры встретили Виталия.

Глава шестая. Селестина

Виталий видел, как отец, осторожно опираясь на трость, выходит из подъезда.

У него сжалось сердце: очень худой, сгорбленный; казалось, что его сейчас унесет ветер. На его старомодную фетровую шляпу падали, цепляясь за ее края, грустные снежинки.

Ася - Харита смотрела смущенно, а Олег вежливо открыл заднюю дверцу.

Для того, чтобы повезти отца в областную больницу требовался день. Олег, как художник свободный, мог себе это позволить, но Харита могла вполне остаться на работе. Тем не менее она вызвалась сопровождать их, посему отпросилась. В ее глазах, отливавших сегодня синью морей, была видна грусть.

Константин Иванович радостно приветствовал Асю - Хариту.

Он долго вглядывался в ее лицо, а потом попросил, чтобы она пересела к нему на заднее сидение.

Так они и двинулись в путь: сосредоточенный Олег, включивший едва слышимую мягкую блюзовую музыку и ловко вращающий руль и переключающий рычаги машины, волнующийся Виталий рядом, грустная Ася, почти безмятежный отец, не сводящий с нее глаз.

– А знаете на кого вы похожи? Я очень долго думал, и только теперь все четко предстало в моей голове. Вы похожи на Селестину.

– На какую Селестину? – недоуменно спросил Виталий, обернувшись.

Отец глянул на него с укором.

– Но, ты - то должен знать… Это же твоя тема…

Виталий сделал большие глаза.

Ася улыбалась:

– Селестина означает небесная. Есть такое итальянское имя… Вы считаете, я похожа на нее?

– Именно. Сохранилась лишь одна гравюра Селестины!

– Но кто она? – спросил Виталий.

– Возлюбленная Эразма Роттердамского, о котором вы давеча говорили, - сказала Харита. – Я как-то читала о нем. Единственная женщина, в которую он был влюблен.

– Именно, - сказал отец, и щеки его запали глубокими траншейками. Так было всегда, когда он волновался.

– Насколько я знаю, Роттердамский – духовное лицо. Священник и… любовь?
– осторожно спросил Олег.

Константин Иванович поднял косматые брови:

– Ну, он был тоже человек, со всеми страстями и заблуждениями…

– Но доказательств – то нет, - мягко возразил Виталий. – Есть только Ода, сочиненная Роттердамским. Но эта Ода, вероятно, приписана ему.

Константин Иванович сверкнул глазами:

– А вот и нет! Эразм был влюблен! И его вдохновляла женщина!

А потом вздохнул и продолжил:

– Сохранилось до нашего времени лишь одно изображение Селестины. Эразм заказал его в Италии, своему знакомому мастеру Пеллегрино. Набросал самолично рисунок, дал словесное описание. И тот сделал портрет! Эразм возил его с собой, но постоянно прятал…

– Я тоже верю, что так и было, - сказала Харита. – У меня в детстве портрет Эразма стоял на столе. У него было лицо мудрого человека, жизнь которого озарена любовью! Виталий, а Оду ты помнишь?

– Постараюсь вспомнить, - сказал Виталий, наморщив лоб, затем достал свой блокнот. – Лучше процитирую. Кстати, от нее сохранилась лишь часть!