Маралуха задрожала всем телом, потом захрипела и забилась в предсмертной агонии. Через минуту она затихла и отец сказал: - Всё, шабаш, можешь отпускать.

Лёнька с трудом разжал трясущиеся руки, посмотрел на отца, потом на вытекающую из разреза на шее кровь и его едва не вырвало.

– Лёша, тебе что, плохо?- спросил отец, увидев, как побелело лицо сына.

– Да не, - ответил он, стараясь скрыть от отца свою слабость.

– Ну, тогда давай разделывать, а то время-то идет, - сказал отец. Он быстро освежевал тушу и когда резанул ножом по вымени, оттуда ручьём полилось молоко.

– Нда-а - протянул отец - это хреново, у неё, значит, был телёнок, теперь без мамки он может пропасть.
– Лёнька удерживал тушу на спине, держа её за передние ноги. Он никак не отреагировал на эти слова и отец, понимая состояние сына, и пытаясь как-то оправдаться перед ним, сказал: - Ну, что теперь поделаешь, она бы здесь всё равно пропала или медведь бы её упёр, поверь, мне её тоже жалко,- он уже сильно пожалел, что взял сына с собой, видать рано ему ещё, не готов он к таким делам. Лёнька действительно сильно переживал, он даже не мог себе представить, что всё так будет.

Этой зимой, во время новогодних каникул, отец взял его с собой в тайгу - "белковать", но на самом деле, объектом охоты был - соболь, только его мех имел ценность, но одно дело добывать, часто уже замёрзшего в капкане соболя, и совсем другое то, что они сегодня здесь сделали. Лёнька уже точно знал, что он, ни когда больше не будет участвовать в таких делах.

Отец, не стаскивая тушу со шкуры, как на развёрнутое одеяло, сложил отрезанные куски мяса. Потом они отнесли его большую часть к ручью, там прямо в воде стояли бочки, они сложили туда мясо, накрыли крышками и придавили сверху камнями, хотя, если его найдёт медведь или росомаха, то ни какие камни, конечно же, не спасут. Они сложили на шкуру отрезанные ноги и голову, предварительно вырезав из неё язык, оттащили её в кусты, туда же оттащили внутренности, обмотали трос вокруг дерева, к которому он был привязан и, прихватив с собой печень, язык, и задние ноги маралухи, двинулись в обратный путь. Шли тем же строем - отец впереди, сын следом, шли молча, каждый думая о своём. Отец, вспоминая, каким осуждающим взглядом смотрел на него сын, снова и снова корил себя за то, что взял его с собой.

Пройдя половину пути, отец остановился на привал, возле поваленного ветром дерева. Он решил, что должен поговорить с сыном.

– Ну что, сын, давай малость передохнём, - предложил он.

– Да я ещё не устал, - ответил Лёнька.

– Давай, давай, садись рядом, поговорить нам надо, - настаивал отец, - парень ты у меня уже взрослый, я думаю - ты меня поймёшь. Лёша, я же вижу, что ты осуждаешь меня за "это", но ты должен понять, что нам, на нашей работе, мясо нужно есть каждый день, иначе, мы тут ноги протянем. В магазине его не купишь, ты сам знаешь, там вообще - полки пустые, кроме морской капусты, там и нет ни хрена, вот и выручает тайга - кормилица, охота да рыбалка.

– Да какая это охота, пап, мы же её зарезали, как свинью в загоне, - с горечью в голосе, ответил Лёнька.

– А вот тут, ты пожалуй прав, но это потому, что ходить по тайге, с ружьём да с собаками, нам некогда.

Отец говорил примирительным тоном, не повышая голоса, он понимал, что его взаимоотношения с сыном, его авторитет, находятся под угрозой и он, перейдя на шутливый тон, сказал: - Вот так, сын мой, а теперь, надо подобрать сопли и быть мужиком.

– У меня нет соплей, - пробурчал Лёнька.

– А вот - это, уже хорошо, - улыбнулся отец, и они пошли по тропе дальше.

Когда они с добычей вернулись на пикет, мужики сразу начали жарить свежину в своей огромной, похожей на таз, чугунной сковороде. В бригаде существовала традиция - на дне сковороды оставлять не доеденными несколько кусков мяса и печени, и давать её собакам. Они доедали мясо и вылизывали своими шершавыми языками сковороду так, что она начинала блестеть, потом её ставили на плиту, наливали воду, и когда вода закипала, её сливали. Мыть сковороду после свежины, считалось плохой приметой, чтобы не смыть удачу в охоте. Маралий язык они варили в индийском чае с таёжными травами, только после этого они считали его деликатесом.

Дожидаться ужина Лёнька не стал, сказал отцу, что он не голодный и хотел бы ночью, походить со спиннингом, попытаться поймать тайменя на "мышь". Мужики, те кто были в состоянии, сели ужинать, на свежем воздухе, на своей летней кухне.

– Петрович, завтра утром, после того как забросишь нас на работу, надо будет одну ногу завезти Опарышу, - распорядился бригадир. Двум другим мужикам он поручил перенести и посолить мясо, которое Лёнька с отцом оставили в бочках, в ручье.

Тем временем, Лёнька, настроил спиннинг, дождавшись, когда вышла луна, пошёл закидывать свою обманку в те места, что насоветовали ему сплавщики. Потратив около часа времени и не увидев ни одной поклёвки, он вернулся на катер, и лёг спать.

Ночью ему приснился сон, будто - маленький, маралухин телёнок - альбинос, похожий на белого медвежонка, бегал по берегу и плакал, и голосом Лёнькиного младшего брата, звал свою мамку. Проснувшись, Лёнька снова вспомнил, как из глаза, зарезанной ими маралухи, выкатилась слеза, обругал себя за то, что согласился пойти на этот солонец. С этого дня маралятину, он, никогда, ни в каком виде, не ел.

На следующий день, подходя на катере к кордону егеря, которого сплавщики называли - Опарыш, отец сказал Лёньке: - Вруби - ка сирену, на полную, а то они или спят с бодуна, или уже опохмеляются.- Егерский кордон находился на правом берегу реки, на территории государственного заповедника, как раз напротив дома сплавщиков. Жил там егерь со своей женой Розой, которая была моложе его на 15 лет. Сплавщики снабжали их мясом и рыбой, а егерь закрывал глаза на их браконьерские дела. Егерь, в свою очередь, рыбой и мясом снабжал своих начальников, аппетиты которых с каждым разом только росли.