В Вашингтоне одна разгневанная тетка молотила кулаками в витрину книжного магазина. Из-за большого скопления народа она и ее сыновья не могли попасть внутрь. В разгар моего общения с читателями управляющий наклонился ко мне и сообщил, что в отместку она вызвала пожарных. Полиция немедленно закрыла магазин.

В Бостоне мою машину преследовала кучка фанатов, а женщина, возившая меня по городу, пыталась оторваться от них, выезжая задним ходом. Все время, пока толпа стучала руками по крыше автомобиля, моя «сопровождающая» не переставала повторять: «А вот с Джоном Гришемом ничего подобного не случается».

Но в Сан-Франциско…

Я залил в себя две банки «Ред Булл» и принял пару таблеток адвила [49] , но все равно едва держал в пальцах ручку. В помещение набилось уйма народу, от жары и духоты все истекали потом. Уже после начала мероприятия в зал протиснулись еще какие-то люди в униформе официантов и с перекинутыми через руку полотенцами. У каждого из них под глазом красовался фингал, губы и скулы были в кровоподтеках. Как только я приступил к чтению, они стали швырять друг в друга булочками. Администрация магазина сочла, что я нанял их для пущего эффекта. Я же заподозрил, что идея принадлежит магазину. Первые десять минут я как-то не воспринимал происходящее, поскольку решил, что от смеси пива с таблетками у меня галлюцинации. Затем один из официантов вывалил на пол перед моей кафедрой целый чан густой похлебки из моллюсков с овощами. Оказалось, это люди из местного отделения Какофонического общества [50] , да хранит их Господь.

В Провиденсе, штат Род-Айленд, сотрудник книжного магазина приложил к моему плечу пакет с замороженным горошком, и я почувствовал себя на седьмом небе.

Приношу вам свои извинения, мистер Кинг.

Литературные премии стоит воспринимать исключительно как бесполезные довески, которые просто приятно получать. Эквивалентом заслуг на литературном поприще они отнюдь не являются, но все равно спасибо, вот номер моего банковского счета.

По этой причине я, Виктор Блобчинский, отнесся к факту внесения моего имени в шорт-лист претендентов на премию О. Тельзита с большой долей скептицизма. Я решил, что неплохо провести уик-энд в Москве и уехать на время из Омска, где тогда стоял тридцатипятиградусный мороз. Возможно, туда приедет Пита Читанье — поэтесса и орнитолог. Ее имя тоже было в списке. Позже выяснилось, что она благоразумно предпочла улететь в Туркменистан.

Следуя подробным инструкциям, я сел в самолет, направлявшийся в нашу загазованную столицу, и получил право на десять минут представления своих стихов в театре Ады Эмиль в Гонлинцыне, пригороде Москвы, не указанном на карте. На первый день были назначены чтения, на второй — вручение премии в большом зале Новой Кремлевской библиотеки.

Обычно я с нетерпением жду встречи с собратьями по перу, чтобы, как обычно, обменяться новостями, номерами телефонов и вволю посплетничать, однако на этот раз все было по-другому. Над нами висел дамоклов меч в виде хорошо освещенного синего полотна с надписью желтым курсивом «Премия О. Тельзита» и размытым фотопортретом самого великого Оскара, чей носатый лик взирал сверху на потомков. Несомненно, он не одобрял всего этого предприятия. Но мы уже крутились друг перед другом, как собаки в парке, выказывая классические признаки сердечности и паранойи: мы — поэты. Мне вспомнилось изречение моей матери-крестьянки: «Всегда будь любезен с тем, кто на тебя нападает, сынок». На самом деле в мозгу у меня стучало лишь одно слово: «Беги!»

Либра Черноу, организатор слета, строго-настрого предупредила меня о соблюдении регламента. «У тебя только десять минут, Блоббо», — сказала она. Ничего не имею против, когда водитель двадцать девятого трамвая обращается ко мне «Блоббо», но в устах сотрудницы Литературного Совета это ласкательное прозвище неприятно режет ухо. Плотный график, однако, не оставил мне времени на протесты.

Всего нас было десять. Сто минут поэтических завываний. В театральном буфете я глотнул порцию «Красного дракона» (обжигающего грузинского вина) и мельком подумал, не подсыпано ли туда какое-нибудь средство, вызывающее жажду убийства. У меня просто чесались руки купить за ближайшим углом топор. Желанием выступать я не горел.

Придя в зал, мы обнаружили, что поэтические чтения будут проходить в декорациях пьесы Гоголя «Мертвые души», которая в то время ставилась в театре Ады Эмиль. Сценические декорации представляли собой импровизированный русский сруб, с просевшими половицами и покосившимися столами, а вокруг было натыкано что-то вроде черных и неровных акульих зубов, как будто чья-то гигантская пасть собирается проглотить всю конструкцию.

Пол на сцене был установлен под опасным наклоном, поэтому, поднимаясь на нее, всякий чувствовал себя словно на корабельной палубе, которая вот-вот опрокинется. Один за другим мои коллеги, припрыгивая и спотыкаясь (а кто-то действительно растянулся), пробирались по перекошенному сценическому полу к микрофону, который упорно не желал ни подниматься, ни опускаться, и читали свои стихи. Центральный Комитет рекомендовал вызывать поэтов по списку в обратном алфавитном порядке, так что мне, Виктору Блобчинскому, пришлось дожидаться своей очереди целых девяносто минут, в течение которых я нетерпеливо грыз ногти и накачивался «Красным драконом». В отсутствие Питы Читанье ее произведения читал Януш Инкслейн, писака из Венгрии, член Союза писателей. Инкслейн напомнил мне плута Хлестакова, персонажа еще одной пьесы Гоголя. Сделанным равнодушием к тяжкому положению тех, кто выступает позже, Инкслейн нагло превысил регламент. Сто двадцать минут. Сто тридцать. Я еще раз проверил, все ли в порядке с моим внешним видом. Чувствуя спиной гробовое молчание публики, я начал представлять себе, что многочисленная, но вялая аудитория состоит из безработных актеров, которым не удалось заполучить ролей в текущей постановке «Мертвых душ». Сегодня у них все получалось как нельзя лучше — играли они великолепно.

Читая свои стихи, я люблю наблюдать за слушателями — мне нужно видеть, а вдруг они задремали или принялись разгадывать кроссворд в «Правде» (или даже делать это сообща, если народу в зале сравнительно мало, как это часто бывает). Осторожно шагая по перекошенной сцене к микрофону, я начал подозревать, что весь театр погрузился в глубокий сон. Зрительный зал скрывала темнота, а мне в лицо бил слепящий луч прожектора, так что утверждать наверняка я не мог. Комбинация «Красного дракона» и угрожающего наклона сцены также действовала на меня губительно, однако я аккуратно положил перед собой на кафедру часы. Пусть моя хронометражная точность послужит укором для тех, кто потакает своим слабостям. По меньшей мере мое выступление разбудит людей, и они успеют на последний трамвай до города. Но кто они, мои незримые слушатели? Может быть, там, в креслах, задыхаясь в жалких потугах изобразить страстную любовь к поэзии, сидят всего лишь нанятые статисты? Может, Литсовет ангажировал их, дабы убедить иностранных журналистов в процветании русской литературы? Дабы убедить нас в том, что русская литература процветает?