— У меня к вам простой вопрос в трех частях, — сообщает он.

— Палите, — говорю я, желая, чтобы он понял меня буквально, однако, к несчастью, он не вооружен.

— Первое: вы не обидитесь, если через три минуты я уйду? Второе: вы замужем? Третье: можно я вам напишу?

— Гм, — отвечаю я. — Первое: нет. Второе: гм. Третье: гм, да.

— Спасибо, — многозначительно произносит он, как делают ведущие теленовостей, прощаясь со зрителями, затем встает и уходит на две с половиной минуты раньше обещанного срока, не спросив моего адреса — очевидно, свяжется со мной на астральном уровне.

Я устало отвечаю на пару-тройку других вопросов, потом усаживаюсь за столик, на котором лежит стопка книг — их больше, чем людей в зале, — и предлагаю подходить за автографами.

— Вы меня ненавидите! — заявляет бабуля, конечно, первая в очереди. Она прижимает экземпляр сборника моих рассказов к тому месту в своем пластиковом корсете, которое защищало бы ее сердце, будь у нее таковое. Мне хочется отобрать у нее книжку, бережно положить к себе на колени и ласково погладить страницы; я возвращаю книгу старухе, разумеется, не написав на титульном листе своего имени.

— Вы меня ненавидите! — повторяет она.

— Я вас не ненавижу, — возражаю я. Если бы я захотела (а я хочу), то могла бы сломать ей запястье во время рукопожатия, однако она не протягивает мне руки.

— Нет, вы все-таки меня ненавидите! Скажу вам по секрету, я ведь вашу последнюю книжку тоже читала, и она мне очень понравилась. Правда, во второй главе…

— Будьте добры, леди, заткнитесь, мать вашу! — кажется, говорю я.

Я подписываю еще несколько книг, и все расходятся, за исключением Эда и его жены. Я их уже люблю. Они не читали моих книг, поэтому не станут высказывать своего мнения. Они верят, что поклонники моего творчества существуют.

— Вы смешная, — скорбно заключает жена Эда.

— Спасибо, — отзываюсь я.

— Знаете, о чем вам нужно написать? — Она стоит на искусственной сцене и обозревает ряды складных стульев. — О светлой стороне смерти ребенка.

— Простите, что? — Наверное, я просто не расслышала вопроса.

— Ну, вы понимаете. О том, что забавного в потере ребенка.

— В этом есть что-то забавное?

— О да. — Судя по ее тону, в этой жизни вообще нет ничего хорошего. — Конечно. Мой сын умер.

Я молча киваю. Жена Эда по-прежнему смотрит не на меня, а на давно опустевший зал.

— Однажды мы с Эдом стояли у моря. Эд ел бутерброд — ну такой, с ветчиной и сыром. А эта чайка прилетела и выхватила бутерброд прямо у Эда из руки. Мы знали, что это мой сын. Он превратился в чайку. Мой сын любил сыр и ветчину. Эд прыгал, махал руками и кричал на чайку. Это было смешно, — подытоживает она. Так обычно маленькие дети говорят слово «конец», когда рассказывают какую-нибудь глупую историю и не знают, что бы еще выдумать.

— О, — говорю я. — Мне очень жаль.

— Такая книга, — безучастно продолжает она, — станет настоящим бестселлером. Вас пригласят на шоу Рози О’Доннелл. Эта книга просто необходима.

— Хорошо, я подумаю, — обещаю я жене Эда.

Я уехала, даже не ощущая жалости к себе. Хотя если посмотреть на это с другой, позитивной стороны, Энн Пэтчетт в тот момент чувствовала себя намного лучше, чем я.

Несколько лет назад я был в Перте, Западная Австралия, на литературном фестивале. В общем и целом, я отлично провел время, тем, более что в расписании фестиваля значились поездки в Каррату и Брум. В Бруме, настоящем тропическом рае, я отправился удить рыбу в болоте с аллигаторами и имел несчастье задавить кенгуру. В Каррате, шахтерском городке, расположенном в местности с марсианскими пейзажами, мне впервые пришлось выступить на публике. Это было совместное мероприятие ротарианцев и сороптимисток [103] , поэтому, прежде чем начать чтения, нам пришлось одобрить их повестку дня. Позднее я узнал, что последних здесь называют сороптикоровами. Когда на следующий день я ехал в машине, то по дороге увидел бронзовый памятник собаке динго. Впоследствии я написал небольшую книгу со схожим названием.

В Перте в мои обязанности входило участие в дискуссиях и круглых столах. Теперь я делаю это редко — мне до смерти надоело слушать, как кучка писателей, включая меня, с умным видом несет всякий бред на любую тему, какую только выдумают зрители. Во Франции культ поклонения светилам от литературы дошел до абсурда, и я ни за что в жизни не хотел бы столкнуться с подобной тенденцией в англоязычных странах. В конце концов, с какой стати мнение писателя должно быть более авторитетным, чем точка зрения любого другого человека? С таким же успехом можно устроить дискуссию, собрав за круглым столом моего отца, ветеринара, хозяина табачной лавки и двух дюжих санитаров из бригады «скорой помощи», которые обычно сидят на заднем ряду.