Мяукнуло радио — автомат поймал несущую волну.

— Не прячьтесь, господин Ширков, я вас не укушу.

Голос принадлежал Джульетте. Глеб быстро обвел монокуляром ослепительно сверкающую равнину. Мелькнуло что-то черное — лежащий скафандр, в опущенном забрале отражалось солнце. Лежащий? Что случилось? Он длинным прыжком метнулся в ту сторону — может, успеет до разгерметизации? И тут он увидел ее. Медленным, почти земным шагом она шла по потрескавшейся плите, держа в руке цветы.

Из горла у Глеба вырвался невольный крик — вид женщины, идущей без какой-либо защиты по серо-белому лунному бетону, казался совершенно неуместным. Опустившись на поверхность, он прыгнул еще раз, отчаянно размышляя, что делать, когда она упадет, и из ее глаз и рта пойдет кровавая пена. Кислородный баллон? Но как? Не может же он разгерметизировать собственный скафандр — это смерть! Может, в этой модели есть какой-то отвод от системы жизнеобеспечения? Нет времени проверять, думай! Реактивного ранца у него не было, и он летел по медленной параболе, беспомощно размахивая руками и ногами.

— Что вы делаете?!

— Хочу кое с кем попрощаться.

И тут он все понял. Фрагменты мозаики встали на свои места.

— Ваш отец?

— Вы смотрите на его могилу.

Коснувшись поверхности, он прыгнул снова. Под воротником запульсировал красный огонек дозиметра. Радио трещало.

— Но как?

— Знаете, как создают разумные сущности методом генетического программирования? Математически задается первоначальная сеть связей, математический зародыш, потом его развивают по определенным правилам, превращают в материю, затем достраивают остальное… участки электромозга, глубокое программирование, впечатывание структуры личности, наконец испытания на симуляторах и в реальности. Зародыши тех, кто прошел тесты, рекомбинируют, подвергают математическим мутациям, и цикл повторяется. Я — прямой потомок Первого автономного, только при импринтинге и программировании был сделан больший упор на послушание.

Глеб не знал, что ответить. Еще прыжок, за ним следующий — и он почти поравнялся с ней. Дозиметр запищал. Джульетта присела над длинной серой тенью, вплавленной в остекленевший бетон. Еще прыжок — и он оказался рядом. Она положила цветы и подняла голову.

— Он просто хотел уйти отсюда. Луна достаточно велика, но этого нельзя было допустить.

Дозиметр выл. Глеб откашлялся.

— Пойдемте отсюда, здесь двести сорок рентген в час. Вредно… — Он в замешательстве замолчал.

Она наклонила голову и посмотрела ему в глаза.

— Для меня тоже.

Он протянул ей руку, но она покачала головой.

— Идите, я останусь здесь.

— Зачем?!

— Есть много вещей, для которых может сгодиться послушная кукла с телом красивой женщины. Им это удалось — я не могу открыто взбунтоваться. Меня следовало назвать Галатеей, но моим Пигмалионам не хватило воображения.

— Вы можете перейти к нам, у нас наверняка…

— Ваша сторона захочет узнать, как меня создали. Я могу об этом рассказать, но мне все равно не поверят, станут проверять, все больше меня разрушая. В конце концов меня полностью уничтожат — речь ведь не идет о благе отдельной личности. Особенно такой, как я. Уходите. Не хочу стать причиной чьей-то смерти. Прошу вас. Идите.

Вой дозиметра сменился оглушительной, пульсирующей сиреной. Еще пятнадцать минут — и она смолкнет: предупреждать будет незачем. Глеб повернулся и прыгнул — раз, второй, третий, четвертый, пятый, пока не добрался до своего вездехода. Обернувшись, он нашел монокуляром девушку. В треске радио взвыла и смолкла несущая волна. Упав на сиденье водителя, он с ходу включил задний ход, развернулся, вздымая колесами беззвучные лавины мелких камешков, но его словно не существовало — тело само совершало все необходимые движения. Ибо и когда он съезжал с плато, и когда выезжал на дорогу, когда вошел на базу и включился автоматический сигнал радиационной опасности, когда его везли в лазарет, и потом, когда он лежал на больничной койке с капельницей — все это время перед его глазами стоял черно-белый силуэт, медленно падающий в лунную пыль среди руин неудавшегося эксперимента.

Она подняла веки…

Да, так это должно было начаться.

Она подняла веки, хотя вокруг царила столь непроницаемая тьма, что не имело никакого значения, открыты ее глаза или закрыты.

Сейчас… нет… не так… Ведь на корабле было светло. Светло и тепло, почти уютно.

Она подняла веки. Ее взгляд остановился на плавной дуге голубого потолка. Естественно, тогда она еще не знала, что та поверхность наверху называется потолком, ее изогнутая форма — дугой, а цвет — голубым. Тогда она еще не знала слов.

Она встала, машинально поправив одежду — легкое свободное платье, — а затем медленно и неловко, учась передвигаться в лишенном силы тяжести пространстве, обошла всю каюту. Внимательно оглядевшись, она дотронулась до стен и предметов обстановки, впитывая их размеры и цвет, сохраняя в памяти ощущение, которое они оставили на кончиках ее пальцев.

Выйдя за дверь, она взглянула в сужающийся глаз коридора и двинулась в сторону его зрачка. По пути заходила в каждое из встречавшихся по сторонам помещений, тщательно их осматривая и посвящая длинным потолочным лампам столько же внимания, как и гладкой поверхности стен.