Введя в поисковике «катастрофа Окенце другие аэропорты», она получила уйму информационного мусора, потому что написать о катастрофе хотел каждый, даже портал садовников. Сейчас… какой компанией он собирался лететь? Наверняка он об этом говорил, она даже помнила, что билеты лежали в синем футляре. Нет, там был логотип бюро путешествий.

Кинга зашла на сайт аэропорта, где висела лишь информация о неизвестной судьбе самолета. Неизвестной… ничего себе! Она еще несколько минут кликала по сайтам крупнейших авиакомпаний, но не нашла ничего конкретного, за исключением того, что в Лодзи нет аэропорта, а ближайший находится в Быдгоще. Маловероятно, что он мог принять все самолеты, собиравшиеся сесть в Варшаве. Ничего не поделаешь — Ромек позвонит, когда приземлится. Лишь бы не в Щецине, откуда до Варшавы ехать восемь часов.

У нее было пять непрочитанных электронных писем — многовато для субботы. Кинга сделала ошибку, дав начальнице личный адрес. Похоже, эта баба не знает, что такое свободное время. Однако она вежливо ответила, хотя и потеряла из-за этого частичку самоуважения. Было письмо и от Ромека:

Напомни, чтобы я научил тебя пользоваться новым телефоном, поскольку ты не отвечаешь и не перезваниваешь, на СМС тоже не ответила. Возвращаюсь раньше, так что, если все сложится хорошо, буду дома еще до шести. Заканчиваю — уже открывают гейт. Целую.

Кинга улыбнулась. Может, Ромек доберется настолько рано, что ужин не придется откладывать на завтра. При свечах будет даже приятнее. Она бросила взгляд на время отправления письма — час с минутами. Значит, он может уже где-то садиться, раз в Варшаву по плану должен был прибыть почти час назад.

И вдруг она перестала улыбаться.

Он надеялся, что все, что могло взорваться, уже взорвалось. Повсюду, насколько хватало глаз, в лесу пылали хаотично разбросанные костры. Пробираясь через кусты, он раз за разом повторял про себя, что мокрая подстилка так просто не займется — вчера прошел дождь, — и шел дальше. За этот риск ему заплатят, и притом немало.

Едва получив СМС, он встал и вышел с дня рождения собственной матери, еще до того как та успела задуть свечи на торте с надписью «60». Поцеловав ее в лоб, он сказал, что у него очень важное дело. На дорогу из Повислья до Кабат, несмотря на пробки, ушло меньше четверти часа. Мотоцикл «Эндуро» был быстрее, чем тяжелые машины пожарных и «скорой». Единственное, что ограничивало скорость, — законы физики и инстинкт самосохранения. Крышка маленького багажника с закрепленным на ней номером иногда случайно открывалась и могла всю дорогу болтаться, заслоняя номер. Такое происходило при случайном нажатии небольшого рычажка у руля.

В нос бил запах резины, авиационного бензина и каких-то других веществ, хотя в трехстах метрах черным столбом в небо поднимался черный дым. Подъехав так близко, как было возможно, не повредив мотоцикл, Марек поставил машину между двумя толстыми стволами, срезанными на высоте в полтора десятка метров, и отметил на GPS его положение, что было крайне важно — секунда сейчас позволяла сэкономить час после. Дальнейший путь он проделал бегом, сжимая в руке тяжелый «Никон». В рюкзак он упаковал еще восемь кило аппаратуры, но благодаря подогнанным ремням на бедрах и груди почти не чувствовал веса. Рюкзак у него был лучше, чем у коммандосов в Афганистане.

Он перепрыгивал через поваленные деревья. Здесь уже ничто не выступало над землей больше чем на метр или два. Приходилось следить, чтобы не зацепиться за края искореженных и порванных, словно бумага, кусков металла. Включив аппарат в режиме видео, Марек держал его за направленный вперед объектив, чтобы заснять любую неожиданность. Вторая маленькая камера торчала из кармана жилета — ее он включил еще до того, как сесть на мотоцикл.

Дальше обломков стало больше, и бежать он уже не мог. Впрочем, затаптывать следы ему не хотелось. Среди поломанных деревьев лежали вонзившиеся в землю внутренности самолета, которые он не мог опознать. Лишь увидев первый чемодан, почти неповрежденный, он переключил аппарат в режим фото. Попеременно делая снимки и записывая короткие ролики, он продолжал идти в сторону гудящего костра, перешагнув фрагмент голубого кресла, потом еще несколько чемоданов. Он знал, что увидит дальше, но старался об этом не думать, воспринимая себя как придаток к аппарату, документирующему ближайшее окружение. Свернувшееся в восьмерку большое колесо — щелк. Фрагмент ноутбука — щелк. Развалившийся чемодан с обгоревшим дамским свитером — щелк. Рука — щелк. Обугленное тело, кажется детское, — щелк. Аппарат, подсоединенный к бронированному ноутбуку в рюкзаке, отправлял все это непрерывным потоком нулей и единиц прямо на редакционный сервер.

Из транса его вывел жар. В пятидесяти или ста метрах впереди, в море пламени плавился металл. Марек записал пятисекундный ролик, который через десять минут увидят несколько миллионов зрителей, а в течение следующих суток — несколько сотен миллионов. Повернувшись, он пошел другой дорогой, механически находя интересные объекты и щелкая затвором. Потом — перерыв на короткую панораму или мелькающую среди деревьев пожарную машину.

Там! Кажется, что-то шевелилось. Словно рука или куст. Нет, это облачко дыма, висящее над чем-то, что наверняка будет очень долго тлеть. Щелчок — и три секунды записи. Двигатель с фантастически искореженными трубками, еще дымящийся и потрескивающий умирающим механизмом, — щелк. Ботинок, стоящий полностью прямо, будто кто-то поставил его ради шутки — щелк.

Он бродил среди костров и груд обломков, пока не появились первые спасатели. От дыма и жара кружилась голова. Выйдя за пробитую самолетом в лесу полосу, Марек сделал еще несколько снимков. Наконец, измученный и ошеломленный, оперся о шершавую кору, и его стошнило маминым бульоном и варениками.

Крепко зажмурившись, он усилием воли выбросил из головы то, что видел за последние пятнадцать минут. За это ему тоже заплатят.

Кинга расхаживала по кухне, покусывая ногти. Телефон Ромека не отвечал, но это ничего не значило: если он полетел тем самолетом, которым собирался лететь, ответить не сможет, поскольку находится на борту и пробудет там еще какое-то время. Аэропорт ведь закрыт, и приземляться им придется где-то еще.