Долгое время опасался, можно сказать, со страхом ожидал повторения этих сновидений. Но, слава богу, все в порядке до сих пор. А сейчас, когда рассказал тебе, уверен, кошмары не повторятся. Я почему-то связываю это с тобой. Ты так жадно ел тогда колбасу! Как принято говорить, некрасиво. Ты ел, как голодный щенок, несмотря на то, что тебе уже было, я понял, восемнадцать. Мне казалось, что, если бы ты увидел протянутую к колбасе чужую руку, ты вцепился бы в нее своими зубами. Что-то тронуло тогда меня в тебе. Может сестренка в душе зашевелилась. Не знаю… Зацепил ты тогда меня чем-то…

С другой стороны… — Саша сделал паузу. — Я видел, что ты у завхоза занимал деньги. Только войдя в чайную в Русянах, я увидел, что это двадцать пять рублей. За колбасу и кефир ушло меньше трех рублей. Я понял, что ты не умеешь считать деньги. И не научишься… Говорят: легко будут приходить, легко и уйдут. Это есть или нет. Какая у тебя стипендия?

— На первом курсе была двадцать восемь. Сейчас сорок два. Но я все годы работаю лаборантом. На пол-ставки. По вечерам. Хватает…

— Денег в жизни никогда не хватает, — ответил Саша. — Но я не об этом. Хотя я сам детдомовский, но ты не инкубаторский… Ты не такой, как все… Должно быть, трудно тебе будет…

Замолчали надолго. Потом Саша Катенич добавил:

— Сказать спасибо за нашу встречу, значит, ничего не сказать.

Они встали. Саша проводил студента до Триумфальной арки.

— Будь уверенным в себе!

— И не теряй надежду!

Последний раз я видел Сашу Катенича глубокой осенью семьдесят девятого, когда проходил усовершенствование в Кишиневе. Я ехал в троллейбусе по улице Гоголя. На тротуаре вдоль парка Пушкина я увидел Сашу. Чуть раздобревший, со вкусом одетый в модное тогда пальто джерси кирпично-серого цвета. Непокрытая голова. Остроносые, с более высокими, чем обычно, каблуками, ботинки. Под мышкой, кажется, та же самая, с которой Саша ходил на занятия в вечерний техникум, папка. Только Сашины волосы из когда-то русых, стали ослепительно белыми.

Рядом с Сашей шел пожилой мужчина в длинном плаще, в шляпе и с большим кожаным светло-коричневым портфелем в руке. Они о чем-то увлеченно говорили. Моего приветственного взмаха рукой Саша Катенич не заметил. Но это был он, я уверен.

Я подсчитал. В семьдесят девятом Саше Катеничу было сорок четыре. Всего лишь сорок четыре…

В, теперь уже так далеком, детстве я сменил множество профессий. Первая профессия, которая меня увлекла, была работа ездового. И лошади всегда рядом, и катаешься целый день, сколько влезет. Потом в колхозе появилась полуторка. Это была машина, казалось, целиком сделанная из досок и фанеры. Положение шофера, в наших глазах, было гораздо выше должности председателя колхоза.

Потом меня увлекла профессия киномеханика. Все фильмы смотрел и знал наизусть. При этом часть фильмов смотрел совершенно бесплатно. Но научившись крутить кинофильмы, скоро охладел к этой профессии. Фильм смотришь, только согнувшись через узкую амбразуру в стене между кинобудкой и залом. Но не это главное. Из кинобудки, когда рвется лента, не закричишь себе во всю силу: — «Сапожник!»

Потом меня увлекла профессия коваля (кузнеца), затем захотел стать столяром, научиться делать трещотки. Когда мы крутились на стройке какого-либо дома, я мечтал стать бляхаром (жестянщиком). Сколько свистков можно наделать из остатков жести?! Потом захотел стать трактористом. Даже старый Фурзон (Фордзон) сильнее ГАЗона. Только скорость меньше. Да и трубок в тракторе масса. Одну трубку всегда можно снять на самопал. Что станется с трактором без, всего лишь, одной трубки? Потом пошли профессии электрика, фотографа, рыбака. Когда зрели арбузы, видел себя сторожем на колхозной бахче.

Не мечтал быть поваром, портным, парикмахером, продавцом, бухгалтером и учетчиком. Но более всего, несмотря на то, что родился в селе, на земле, с детства знал землю, не мечтал стать колхозником. Я ежедневно видел, потемневшие от усталости, пыли и солнца, лица родителей. Приходя домой, отец шел в сад. Смотрел пчел. Затем виноградник. Убирал у свиней и коровы. Мама, приходя домой, бежала в огород. Всегда с сапой. Вырывала сорняки, прашевала. Вернувшись с огорода, всегда несла с собой хвостики молодой морковки и красной свеклы для летнего борща. Потом приходила с Куболты корова.

Брат Алеша учился на отлично и уже с детства поставил себе цель стать врачом. Сначала стал фельдшером, потом поступил в Черновицкий медицинский институт. А я еще учился в школе. Всерьез увлекся автоматикой, телемеханикой и радиолюбительским конструированием. Мечтал пойти в армию и стать радистом. В подростковых своих грезах я видел себя таким классным оружейником! Куда там Калашникову!

Алеша закончил медицинский институт и работал врачом. По всеобщему признанию Алеша стал отличным доктором. Так сложилось, что я пошел по стопам брата. После работы в течение года лаборантом в Мошанской школе, я поступил в медицинский институт в Кишиневе.

Шесть лет пролетели, с одной стороны незаметно, особенно сейчас, уже с высоты моего возраста. А тогда годы учебы тянулись так медленно!

Наконец, в конце шестого курса в холле на втором этаже института, где был ректорат, вывесили длинный список свободных мест, куда могли пойти работать по направлению молодые доктора.

Во время учебы я занимался в студенческих научных кружках, несколько лет работал препаратором, а затем лаборантом на кафедрах гистологии и патологической физиологии. Все прочили мне карьеру патофизиолога. Не скрою, я сам видел себя специалистом по патофизиологии, той центральной оси, на которую, по моему убеждению, нанизаны все медицинские профессии.