На деле все оказалось гораздо проще и прозаичнее. В день распределения заходили по очереди. Выходили по разному. Кто-то выходил, радостно потирая руки. Кто-то, покидая кабинет ректора, направлялся к лестнице со слезами на глазах.

Подошла моя очередь. Зашел, поздоровался. За длинным столом сидели ректор института, деканы факультетов, заместитель министра и начальник управления кадров министерства. Были еще несколько человек, которых я не знал.

Никто не интересовался моими желаниями. Секретарь комиссии, как будто впервые в жизни меня увидевший, спросил:

— Фамилия. Имя. Отчество?

— Какой район?

— Дондюшанский.

— Специальность в субординатуре?

— Рентгенолог.

— Хорошо! — сказал начальник управления кадров. — рентгенологи нам нужны. На выбор: Каприянский детский противотуберкулезный санаторий или Тырновская больница Дондюшанского района.

— Тырново…

— Свободен. Желаем успехов!

Я вышел.

С субординатурой по рентгенологии была своя обычная и необычная история. Распределяли проректор по учебе и декан. Поскольку я занимался в научном кружке по патофизиологии, лелеял надежду, что туда и направят, как некоторых однокурсников на другие кафедры. Но патофизиологию мне никто не предложил.

— Куда желаешь? Кем хочешь стать?

— Окулистом.

Работая на кафедре патофизиологии лаборантом, помогал ставить эксперименты доценту кафедры глазных болезней Дмитрию Сергеевичу Лупану, готовившему докторскую диссертацию. Вместе оперировали глаза у подопытных кроликов. Вызывали экспериментальную отслойку сетчатки. Потом снова оперировали. Вдавливали склеру рассасывающимися биопломбами. Совместно с Дмитрием Сергеевичем опубликовали в солидных научных сборниках работ молодых ученых две оригинальные статьи.

Но у начальства были совсем другие планы. Глаза мне через много лет окончательно открыл уважаемый мной, ныне покойный, отличавшийся необычной порядочностью, профессор. Мы встретились с ним в Кишиневе в начале девяностых. Он посетовал:

— Жаль, тебя не оставили на кафедре. Мы бы с тобой горы перевернули.

— Значит, я чем-то себя скомпрометировал, не пришелся ко двору.

— Нет. Ты так и остался идеалистиком. Не повзрослел. В СССР коррупции, как и секса, не было, но у каждого профессора, доцента, декана, продеканов и другого институтского начальства были сыновья и дочки, племянники, фины, кумовья и так далее. Ты в это число и в планы ректората не входил.

О патофизиологии никто не заговорил. Кто-то вспомнил:

— У него были отличные успехи по физике. Путилин (заведующий кафедрой) всегда ставил его в пример, как лучшего студента по физике.

— Будет отличным рентгенологом или пойдет в радиологию. Да и в интернатуре по рентгенологии занятия только пять дней в неделю из-за профвредности. Зарплата больше и на пенсию быстрее.

О зарплате я тогда не думал, пенсия в мои расчеты не входила. Так оказалось, что без меня меня сосватали.

С первого сентября началась учеба в субординатуре. 15 октября у нас с Таней родился первенец — Олег. Жили на квартире в крохотной низкой комнатушке в мансарде частного дома. На помощь Тане привезли ее бабушку Шуру. По ночам не хватало воздуха нам, троим взрослым. А ребенку надо больше. Олег не набирал в весе. У Тани молока стало — кот наплакал. На семейном совете решили:

— Таня берет на год академический отпуск.

Препроводив родственников в Окницу, я вернулся в пустую комнату. Тоска… Утром на занятия в субординатуре.

Но нет худа без добра. Оказалась кстати пятидневка. В пятницу, пообедав, обегал магазины и «Детский мир», покупая для растущего Олега бесчисленные пеленки, распашонки, ползунки, шапочки и все остальное. Цены на детские вещи в те годы были баснословно низкими.

В 15–00 садился на дизель-поезд «Кишинев — Окница». Пять часов в дороге пролетали незаметно в предвкушении встречи с родными, особенно с каждым моим приездом, подрастающим и развивающимся, Олегом. Суббота и воскресенье были в нашем совместном распоряжении.

В понедельник вставал в половине четвертого утра. Завтрак, короткие сборы и на вокзал. В 04–20 отправлялся на Кишинев все тот же дизель-поезд. К одиннадцати надо надо было успеть на лекцию. И так каждую неделю. В Окницу ехал в эйфории, а в понедельник, не выспавшись, садился в студеный вагон, прогревавшийся лишь к Бельцам.

Садился в самый угол скамьи и засыпал. Просыпался уже за Каларашом. С вокзала бегом в клинику. С каждой неделей удовлетворение от выбранной специальности становилось все меньше, накапливалась усталость. Я не видел себя рентгенологом.