Блаженно выдыхая, Лапка подняла глаза. Санч и Олла смотрели на неё со смесью интереса и отвращения.

— Животное, — с неприязнью проговорила Олла.

— Можешь наказать её, если хочешь. Но сперва научи, как ей следует себя вести, — спокойно ответил Санч. — У зверей нет стыда, в этом и весь прикол, понимаешь? Мы сможем её дрессировать, как захотим.

— Это гадко. Она гадкая, грязная и тупая. Не знаю, смогу ли я терпеть животное в своём доме. Пойду спать, — сказала Олла холодно.

Санч пожал плечами и остался с Лапкой. Его глаза блестели. Он проводил её в дом и показал место для ночлега. Тут было очень тепло и тихо, на возвышении лежало много мягких тряпок. Лапка очень устала за этот долгий день. Она скинула с себя всё, сбила в кучу большие тряпки и свернулась калачиком.

Санч стоял над ней и тяжело дышал. Лапка села в своём новом гнезде, Санч шагнул к ней. Он покраснел и чуть слюну не пускал, обшаривая глазами её тело. От него пахло желанием обладать.

Если она родит от него, кто будут эти детёныши — зайцы или люди? Лапка не хотела быть с ним. Она не хотела быть ни с кем, решила бежать лишь за себя. Но теперь ей не надо бежать...

Мысли мелькали в голове, а Санч тянул к ней лапы. Он тронул её сосок, потом другой, толкнул её в гнездо из тряпок, но тут издалека донёсся пронзительный голос Оллы:

— Са-а-анч! Куда ты запропастился?

Человек будто очнулся. Заулыбался, зашептал:

— Спи пока. Я зайду позже, крошка.

Алекс сидел в участке, пиная балду. Как же ему опротивела эта работа. Городок коммерсов, рай напоказ и лютый ад за закрытыми дверями.

Раз в неделю стабильно он задерживал подростков с нелегальной наркотой, и всякий раз спустя почаса их папочки и мамочки вносили залог и вызволяли ненаглядных деток.

Бывало, он выписывал штрафы за брошенные посреди улиц автопланы. Или находил на поле для гольфа стреляные гильзы. Скукота. Но приносит деньги в бюджет округа.

Сам Алекс был из бедного рабочего посёлка. Его прадед в давние времена сгинул в медвежьих угодьях, но выкупил небольшой дом для семьи. Алекс смог учиться и поступил на службу в охрану порядка.

Местные жители были ему неприятны. Зажравшиеся наглые скоты. Наварились на всяких махинациях, с улыбочкой оплачивают штрафы, откупаются от более серьёзных обвинений. Алекс знал, что у многих из жителей городка рыльце в пушку, но когда поступала интересная информация, он обязан был сообщить начальству, а начальство тут же давало Алексу отпуск, и вопросы решались без него.

Хотелось реальных дел, славы и справедливости. Тем более, государственная политика теперь нацелена на сглаживание общественного расслоения. Собственно, он сам, парень из низов, служит в одном из богатейших мест страны благодаря программе хомозащитников. Кто-то считает их фанатиками, но Алекс чувствует разумное зерно в их заявлениях: что все люди равны, нельзя допускать резерваций для бедняков и попустительства преступлениям богачей, государство должно обеспечить жильём, бесплатным образованием, здравоохранением всех людей.

Пока больше похоже на сказки, но кто знает, может, когда-то и вправду люди станут равными.

Или хотя бы забудутся времена охотничьих угодий. В семье каждого бедняка есть история о том, как прадед или целая семья двоюродных родственников ушла в угодья за куском хлеба для своих

и стала добычей охотников.

Алекс встряхнулся. Его вызывали по видеосвязи:

— Пятый, я седьмой. На углу Липовой и Алмазной авария. Девка тут голая. Обдолбанная или больная, не пойму. Давай сюда, захвати тест на наркотики. Как понял?

— Вас понял. Тест взял. Вылетаю.

Когда он прибыл на место, то сразу понял, что дело не в наркотиках. Тест это подтвердил. У девчонки был осмысленный взгляд, полный боли и отчаяния. Очень знакомо. В городке, где вырос Алекс, такие глаза были у половины людей.

Они с седьмым препроводили девчонку в камеру, седьмой уехал описывать повреждения автопланов и искать владельца того, которым управляла девчонка. Алексу нужно было допросить виновницу аварии.