Так что балабола Петрова можно было бы и проигнорировать, но его дурацкую идею подхватили и другие.

Вожатая смутилась. Ритуал был ещё до конца не разработан, а всякие инициативы снизу нельзя допускать, пока они не утверждены, - это она усвоила чётко. И бывало тут по-разному - вот и в её пионерском детстве, помнится, что-то такое сначала критиковали в пионерской печати, а потом - ничего, приняли и утвердили... Что именно - вспомнить ей не дали, все так загалдели, что тоже хотят повязывать галстуки на деревья, будто это была самая заветная мечта в их жизни.

Галина Николаевна пыталась втолковать, что повязывать где попало нельзя, что галстук - это частица знамени, но эта "частица" так давно навязла в ушах, что никто, конечно, этим не проникся. В пионерлагерях вон каждый год долбили тем же самым, - мол, нельзя писать друг другу адреса на галстуках, и всё равно каждый год все писали.

Расстроенная вожатая, как обычно, поделилась историей со старшими коллегами. И как обычно, выслушала от старших коллег всякие дежурные сочувствия и какие-то пафосные, но совершенно банальные советы. А высокоидейная и всегда готовая всех в чём-то уличить историчка Анна Кузьминична, она же школьный парторг, как обычно выразила недовольство:

– С галстуками у вас вообще форменное безобразие. Какое там прощание, они же их и так не больно-то носят! А вы не боретесь.

Галя понимающе кивала. Действительно, безобразие. Хотя прошло всего каких-то семь лет с тех пор, как она сама училась в 7 классе, и уж никак не могла не помнить, почему девочки дружно снимали галстуки, едва выйдя после занятий за школьные двери... Но работа, как ни крути, накладывает свой отпечаток - она действительно почти искренне этого не помнила.

По правде говоря, поездку на торжественную линейку Галина Николаевна ожидала с некоторой тревогой и опасениями. Она уже достаточно хорошо знала, что от этих юных пионеров можно ожидать всяких безобразных выходок, и ей придётся там постоянно быть начеку... Но незадолго до 19 мая стало известно, что в организации мероприятия возникли какие-то нестыковки, то ли у райкома ВЛКСМ, то ли где-то ещё, и школа номер 732 не вошла в список участников церемонии у "Каменного цветка". И ритуал прощания с галстуком следует провести в родной школе.

Галя не то чтобы облегчённо вздохнула, но, по крайней мере, особо не огорчилась.

Большинство же пионеров разочарованно завыло. Вот тебе и поход... Петров как всегда орал больше всех.

– Вот так же и принимать в пионеры обещали на "Авроре"! А принимали в школе! Всё у нас так!

– Ох, Петров, - тяжело вздохнула замученная Галя, - ты бы таким активным был в пионерской работе, а то тебя там и не видно и не слышно было все года.

– Да какая там работа! Бумажки одни!
– возбух скандалист Димуля.

Впрочем, честно-то говоря, в данном случае он был почти что прав.

В их школе действительно всё происходило настолько формально и скучно, что Дима уж и не верил, когда ему рассказывали, что где-то там в иных школах и пионерлагерях бывают всякие по-настоящему интересные дела. А у них... Тут же одна только сплошная школа советского формализма, вон примерные девочки из совета дружины - все уже мастера толкать правильные речи и сочинять правильные планы с отчётами.

С недавних пор Петров вообще научился довольно ловко оперировать цитатами из журнала "Крокодил" и прочей вполне официальной советской сатиры, бичующей бюрократию. И ему, с его пакостной натурой, очень нравилось смущать учителей и вожатую этой "борьбой с формализмом". А попробуй возрази - он же не "вражьи голоса" повторяет, а родную советскую прессу!

Конечно, на "формализм" вожатая сразу обиделась.

– Если и был с нашей стороны формализм, так это в первую очередь в том, что таких, как ты, принимают в пионеры, и держат потом балластом! Ты в первую очередь сам и есть формальный пионер. И таких вообще не стоило бы брать на праздник, - не подумав, брякнула она.

Может быть, все беды с этого и начались.

Надо было знать говнюка Диму - уж теперь-то он из принципа считал необходимым засветить себя в этом мероприятии. А если получится, то и разнообразить его какой-нибудь нетривиальной выходкой. И даже не для того, чтоб отомстить вожатой. Просто наш Димуля вообще был весёлый мальчик, и любил творить всякие каверзы и мерзости.

А Галина Николаевна уже через день начисто забыла об этом мимолётном эпизоде. И только потом, когда она долго и мучительно вспоминала и анализировала, в какой же момент было ею что-то упущено, и что же стало началом всей этой ужасной истории, - тот дурацкий "диспут" о формализме снова всплыл у неё в памяти.

Хотя мучилась-то она, на самом деле, совершенно напрасно. Ну мало ли подобной ерунды происходит в школе по десять раз на дню! И ведь ничего такого страшного из этого почему-то не вырастает... Видимо, настоящие причины надо было искать где-то глубже; но, к сожалению, бедную Галю в педагогическом институте имени Герцена этому не учили. И вообще, простите, - предполагать, что антисоветская организация в их школе могла завестись не случайно?!
– нет, нет, об этом она даже боялась бы и подумать! Вот и страдала, занимаясь "анализом" всяких случайных мелочей. В каждой, естественно, находя повод для самобичевания.

И больше всего она ругала себя за то злополучное заседание совета дружины, где проявила непростительную слабость, и допустила обсуждение этих идиотских идей о праздничных мероприятиях...

Вопрос, кстати, даже и не стоял на повестке дня заседания. Всё возникло экспромтом, после того, как Галя довела до сведения актива, что 19 мая, хоть это и обычный учебный день, всех школьников после линейки отпустят по домам. Но не просто так, а чтоб они смотрели по телевизору трансляцию пионерского парада на Красной площади! Галя прекрасно знала, что все понесутся играть во двор, и никто ничего смотреть не будет; да и те, кто спускал сверху такое распоряжение, тоже наверняка знали. Но Галина уже привыкла к такому порядку вещей. Раз велено довести, надо довести. И активисты из совета дружины отнеслись к услышанному, как к должному, потому что они уже тоже научились понимать всё правильно.