Не успел он договорить, как налитая светом масса взорвалась. Словно при поджиге газовой смеси, взметнулась она до самого края ямы. Подвески платформы мгновенно пережгло. И платформа, и ее операторы полетели вниз. Эфирный огонь (а это и в самом деле был он) вскипел и излился наружу, расширился грибовидным облаком света с пенной окантовкой.

Как ни парадоксально, он отличался невероятной красотой: золотая, светоносная, негромко бурлящая, раскаленная масса. Вооз это понял, потому что не исчез в недрах ямы, подобно остальным. Те, наверное, погибли в мгновение ока. Вооз же сумел зацепиться за край ямы при падении и повис, изумляясь собственной силе.

Но не только мягкий прекрасный свет довелось ему наблюдать при этом. Эфирный огонь лишь казался прекрасным, и под маской наружной красоты таился внутренний ужас, антипатичный любой органической жизни. Огонь за пределами огня, огонь внутри огня, заключающий в себя, усугубляющий негативные аспекты, почти игривый в способности к беспредельно мучительной пытке, проникающий в тело до мозга костей, воздействующий в той или иной мере на каждую клеточку.

Вооз должен был погибнуть в течение двух-трех секунд. Конечно, если бы его окутало обычное пламя, когда тепловой эффект реакции весьма значителен. В этом случае его плоть бы обгорела дочерна, превратясь в углеродные полоски, и даже кости, чудесные кремниевые кости, расплавились бы.

Но эфирный огонь был тонким, концентрированным, изысканным, как аромат духов. Он горел так, как не горит обычный. Химические процессы горения в его присутствии протекали замедленно, словно бы лениво (наблюдательной платформе полагалось бы испариться, а она только обгорела и развалилась). Вооз тоже горел очень медленно, горел и не сгорал, а пламя проникало глубоко в его тело, в разум и чувства.

Однако если бы этим его муки исчерпывались, он бы умер спустя несколько долей минуты. Но это было еще не все. У него ведь имелись кремниевые кости.

Природа в одном отношении весьма милосердна к живым существам, каких наделяет сознанием. Она организует их нервные системы таким образом, чтобы поставить предел болевой чувствительности. Когда агония или ужас достигают определенного уровня, организм защищается от травматических переживаний и ужаса, впадая в безумие или бессознательное состояние, или умирает. Шок — универсальный предохранитель. Сердце замирает, кровь отливает от мозга, развивается кататония.

Здесь скелетных дел мастера допустили ошибку, проявив себя уступающими природе в мудрости.

Эфирный огонь охватил Вооза на десять минут, и все это время спасательная функция удерживала искалеченное тело в рабочем режиме. Перекачивала кровь, поддерживала активность нервов. Безжалостной запрограммированной волею своей настаивала, чтобы восходящая ретикулярная формация, ответственная за режим активности мозга, не отключалась.

Все это время Вооз пребывал в сознании.

И не только. Его реобаза находилась на третьем уровне. Коротко говоря, это означало гиперчувствительность. Каждое ощущение несло невероятную четкость, каждая крупица сенсорных данных резала дополнительной болью. И не только. Его живость находилась на втором уровне. Что бы он ни испытывал, все это шунтировалось через эмоции.

Вооз цеплялся за сознание. Мгновенное безумие облегчило бы его участь, но спасательная функция была запрограммированна поддерживать его не только в физическом, а и в умственном здравии. Ментальная связность, однако, дело другое. Он взывал о помощи к своим костям, пытаясь издать сигнальные звуки, словно богам молился.

Но боль захлестывала его всего, мешая осознавать, что именно он произносит. Наверное, пламя повлияло и на костяные функции. Ведь для того, что случилось, он сигнала даже не знал.

Живость переключилась на восьмой уровень — тремя уровнями выше, чем настройка, дозволенная ему скелетных дел мастерами.

Ужас его физической агонии, уже и так непереносимый для обычного человеческого рассудка, прорвался через оставшиеся преграды его разума и полностью овладел эмоциональным спектром. Боль, уже и так обдиравшая с мясом его сознание, стегавшая и поливавшая огнем, после этого превзошла всякое разумение. Боль стала живым существом, личностью, заговорила с ним, стала с ним играть, насиловать, заключать в объятия жесточайших казней, поскольку доступ к его функции радости — резервуару позитивной эмоциональной энергии — теперь открылся, и эта энергия мгновенно обратилась в собственную негативную противоположность.

Сквозь личность Вооза текли реки невероятного ужаса, захлестывали его разум, повергая в состояние, для которого несчастье было бы чересчур слабым определением. Эмоциональная боль редко способна сравниться в интенсивности с физической. Однако восставшая в нем печаль уравнялась с муками физическими. Внутри Иоакима не осталось никаких укрытий. Ни единой мысли, ни единого ощущения, ни единого воспоминания, какие бы не погрузились в эту печаль и не остались навеки пропитаны ею. Он заорал. Он вопил от боли и ужаса, пока вопль не перешел в вой, эхом отдающийся от стенок его выхолощенного естества, которое свой черед сократилось до единственной мысли. БОЛЬ АГОНИЯ СТРАДАНИЯ ТОСКА ОТНЫНЕ И ВО ВЕКИ ВЕКОВ АМИНЬ.