Главный врач (не Хитон) только усмехнулся.

— Ты знаешь, — сказал он Воозу, — существовала когда-то цивилизация, где инвалидов не презирали. Их жалели и обеспечивали особым уходом.

Вооз изумленно поглядел на него.

— Сейчас дела обстоят, конечно, совсем по-другому. Не сомневаюсь, что тебе пришлось вынести много издевательств.

Он покивал, словно получив ответ от безмолвного мальчика.

— Природа взяла свое. Сочувствие до некоторой степени неестественно, это продукт городской жизни. Более естественная реакция на инвалида — атаковать и изгнать из общины. Так происходит у животных, и такое же отношение характерно для крестьянской ментальности, обуявшей ныне большую часть нашей цивилизации.

— А вы?.. — осмелел Вооз.

Скелетных дел мастер снова улыбнулся.

— Мы те, — ответил он, — кого знают как столпников.

Вооз никогда не слыхал о философии столпников, и ответ не произвел на него никакого впечатления. Но его заверили, что философская компонента весьма важна. Кремниевые кости предназначались для пользователей, прошедших определенную подготовку, чтобы в полной мере оценить эффекты их воздействия на организм.

Именно на этом мире, Аврелии, возникло общество столпников. После медосмотра скелетных дел мастера заявили, что окончательную операцию следует предварить длительным обучением. Кремниевый костяк необходимо подогнать под его телесные параметры, а также провести определенные мышечные модификации. А пока его подвергнут предварительной коррекции.

После нее Вооз смог ходить, хотя и все еще согбенный, с палочкой, однако мышцы его ног теперь были укреплены и адплантированы.

Хитон забрал его в Тету, город на залитой солнцем экваториальной полосе планеты, в дом столпничьей философской мысли. Столпники, вообще говоря, не употребляли такого самоназвания. Им его дали по наиболее характерной архитектурной примете города — величественным, невероятно просторным и длинным колоннадам и перистилям, придающим утопавшей в цветах Тете исключительную красоту. Сами себя столпники называли просто философами — любителями мудрости.

На просторных аллеях города Вооз познавал утонченную усладу рассудочного дискурса. Аврелий представлял собой типичную планету С-класса: небо цвета лимонного шербета, источавшее на колоннады сияние оттенка крокуса, словно сам камень был пропитан красителем из шафрана. Обозревая величественные, бескрайние пейзажи, Вооз словно погружался в благостную бесконечность, непривычными и чудесными концепциями будоражащую его мозг.

Хитон представил его человеку по имени Мадриго, который в итоге стал Воозу наставником. Мадриго был безразличен к невежеству мальчика; он сразу заявил, что никакого значения это в данный момент не имеет. Вооз сперва пытался, наученный опытом Корсара, доискаться каких-нибудь выгодных послаблений для себя, даже манипулировать окружающими. Но отклика не нашел и вскорости оставил это занятие.

Он начал, напротив, имитировать поведение окружающих: терпеливую рассудительность, отношение к людям как априорным носителям доброй природы — ибо все разумные существа, наставлял его Мадриго, суть обычные жители одного-единственного города, вселенского города.

Однако важней всего было отношение к самому себе, которому Мадриго его обучал. Ментальное состояние, бывшее целью столпников, называлось атараксией — невозмущенным сознанием, стоическим равнодушием к происходящему.

— Все преходяще, все произвольно, и в то же время — неизбежно, — говорил Мадриго. — Что бы ни происходило, принимать его надлежит без отвращения, даже если оно дурно, и без чрезмерной радости, даже если оно приятно. Тайна жизни заключена в невозмущенном состоянии сознания.

— Но нельзя же приказывать своим чувствам, — пробормотал Вооз.

— Поэтому ты здесь. Ты научишься распознавать свои чувства и не позволять им овладевать собою. Увидишь.

И он научился. Благодаря Мадриго он совершил поразительное открытие: осознал, что его чувства — не самая важная вещь на свете, даже для него самого. Он обучился отстраняться даже от самых досадных эмоций, рассматривая их как посторонние объекты. Когда это произошло, он обнаружил, что восприятие его несколько обострилось, а внимание сделалось более цепким. Постепенно он обнаружил также, что за сравнительно грубыми эмоциями, основанными на упрямстве, сокрыты более тонкие и широкие — сочувствие другим людям, наслаждение более мягкое и рельефное, нежели он мог представить. Но Мадриго остерегал против привязанности к ним. Надлежало всегда помнить, что мир в определенном смысле иллюзорен.

Это Вооза поставило в тупик.

— Но он мне кажется вполне реальным, — фыркнул он.

— Так и есть; он реален, но неспособен самостоятельно поддерживать свое существование. Что бы ни случалось, оно проходит и тает, растворяется в небытии, пока не происходит снова.

Вооз не понял смысла последних слов Мадриго, пока, спустя некоторое время, не начал постигать космологию столпников. Мир в действительности состоял из огня разума, как столпники обозначали недифференцированное сознание. В этом огне разума что-то случилось; стали возникать разрежения и уплотнения, сделавшие его неравномерным. Движения эти привели к дифференциации физических элементов. Стала развиваться звездная вселенная, элементы — комбинироваться бесчисленным множеством способов. Но огонь разума пребывал вовеки, хотя и умаляясь как качественно, так и количественно, постепенно огрубев до такой степени, что его проявлением сделались индивидуальные сознания органических разумных существ.

Так возникла Вселенная: сформировалась из мирового огня разума. Но лишь на определенный срок. По прошествии бесчисленных миллиардов лет настала фаза ее коллапса, завершившаяся исчезновением в огне — огне разума, чистейшей мыслимой форме огненной стихии. Элементы растворились в нем, погрузились в изначальное латентное состояние. Так и закончился мир. Но не навсегда. Спустя столь же продолжительный период времени процесс начался снова, в точности повторяя себя. Вселенная возникла опять, в точности уподобившись себе прежней. Каждый атом, каждый индивид, каждое событие повторились, идентичные с точностью до мельчайших деталей. Ничто не изменилось от вечности до вечности.