– Ага, - сказал Сапожников.
– Если в насосе дырку зажать, а за поршень тянуть, то будет пустота, а природа пустоты не терпит.

– Поэтому я тебя терпеть не могу, - сказала Никонова.

– А если поршень отпустить, то наружный воздух его обратно затолкнет. Атмосферное давление. Один килограмм на квадратный сантиметр.

– Никто меня к тебе не толкает, - сказала Никонова.
– Не надо сплетни слушать! Не надо! Не говори, чего не знаешь! Не надо чужие записки читать! А Лариса дура! Это тебе Котька Глинский сказал?

– Что?

– Что Лариска меня к тебе толкает?

– Я с Глинским вторую четверть не разговариваю.

– И напрасно... Он к тебе очень хорошо относится. Гораздо лучше, чем ты к нему.

– А ты откуда знаешь?

– Я с ним разговаривала. Ты просто людей не любишь.

– А ты знаешь, какую про него эпиграмму написали?

– Кто написал?

– Не знаю...

– Сводник, сплетник и дурак

Сборник всяких глупых врак,

Облик целый тут его,

Во! и боле ничего.

– Гнусно! Наверно, ты и написал!
– закричала Никонова.

– Я не умею, - сказал Сапожников.

Это была правда. Никонова это знала.

Она только не знала, что ее подталкивало к Сапожникову. И он тогда этого не знал. Узнал только потом. Время. Время толкало и кружило их в своих водоворотах-времяворотах. Тик-так, работали его часы, тик- так - и уже Сапожникову четырнадцать лет, а Глинскому часы подарили.

– Мама, - сказал Сапожников, - зачем людей рожают?

– Людей? Детей, наверно?

– Ну, детей...

– Чтобы любить кого-нибудь.

– Кого-нибудь?
– спросил Сапожников.

– Кого-нибудь, кто будет тебя вспоминать долгое время...Конечно, бывает всякое... война, например, не дай бог... но в принципе дети должны пережить родителей... Детей рожают, чтобы любить того, кто тебя переживет.

– Мама, что такое время?
– спросил Сапожников.

– Время? Откуда же я могу знать?.. Никогда не задумывалась, - сказала мама.
– Как тебе в школе живется, сынок?

– Хорошо, - сказал Сапожников.
– А что?

– Ты стал вопросы задавать, как Нюра. А почему ты про время спросил? Кому-нибудь уже в классе часы подарили?

– Нет...

– Глинскому, наверно, - сказала мама.
– Его отец третий день в цех без часов ходит, время спросить не у кого... Мы думали, в починку отдал.

– Котька все уроки на часы смотрит.

– Я тебе тоже подарю. Отцовские, серебряные, с велосипедистами на крышке... Не знаю, ходят ли они еще или нет.

– Мне не нужно, - сказал Сапожников.

На серебряной крышке мчались серебряные велосипедисты.

– Ты не думай, это ведь все равно твои часы, - сказала мама.
– Когда ты фолликулярной ангиной заболел, приехал отец. Ты, конечно, ничего не помнишь, ты без сознания был... Он оставил часы и велел продать в торгсин... Тогда еще торгсины были... Доктор велел для тебя лимоны где-нибудь достать... Сейчас уже есть новые средства, красный стрептоцид и белый... а тогда не было... Я тогда все отнесла, -что было, - несколько ложек серебряных, обручальное кольцо, отцовский Георгиевский крест. Отец и в германскую был пулеметчиком, и в гражданскую у Ковтюха... А часы не продала - я хотела, чтобы они были у тебя... Ты уже взрослый... Носить их, конечно нельзя, они карманные, их в жилетном кармане носят на цепочке. А где теперь жилеты?.. Будут у тебя над кроватью висеть на гвоздике.

– Ма, а почему отец пошел в цирк работать?
– спросил Сапожников.

– Это сложная история... Ты еще маленький, - сказала мама.

– Серебряные непродажные велосипедисты мчались по серебряному полю мимо старинных серебряных трибун с навесами и оглядывались на полустершихся серебряных соперников. Время не продавалось ни за какие лимоны, его нельзя было отменить даже ради спасения жизни или ради того, чтобы быть с человеком, к которому тянет больше всего на свете. Это и есть настоящее человеческое земное тяготение, а не бессмысленный камень, который падает на землю по невидимым рельсам. Сапожникову тогда хорошо жилось в школе. Его почему-то начали любить. То все не очень, а теперь вдруг все наоборот. Махнули на него рукой, что ли?

Глава 8. ВСЕ ЕЩЕ ОБОЙДЕТСЯ

Сапожников пришел в институтскую столовую. Гремели металлические табуретки на каменном полу и по суда в раздаточной, солидные голоса просили борщ, "пожалуйста, половинку", бефстроганов, компот. Молодые сотрудники сидели отдельно, пожилые отдельно. Пожилые смеялись, молодые сидели тихо. Сапожников и Барбарисов сели в уголок. В столовую вошла молодая женщина лет двадцати пяти, в тесном платье серого цвета. У нее были длинные волосы. Она подошла к столу молодых сотрудников, о чем-то заговорила и поставила ногу на перекладину табуретки. Потом ей что-то сказала девушка с птичьим носом, она обернулась, посмотрела на Сапожникова, и Сапожников поймал сонный, по любопытный взгляд. Она смотрела чуть искоса и неподвижно и была похожа на старшеклассницу, которой тесна школьная форма. Сапожников отвернулся и заговорил с Барбарисовым, а потом спросил: