— Вы невинны, — возражал он, — вы чисты, не чувствуйте за собой вины, Дахут. Я буду молиться за вас, каждый час я буду за вас молить.

Но под конец он высвободился из ее объятий. Человек не мог стоять в хижине в полный рост. Он зашаркал к выходу. Потом, когда Будик стоял снаружи, то не мог ее видеть. Он ссутулился и, потеряв голову, заговорил:

— Простите меня. Я слаб, я почувствовал пламя… Она склонилась вперед, почти светясь в темноте.

— Страсти? — пробормотала она. — Разве это плохо, Будик, дорогой? Это власть Белисамы.

— Я христианин! — крикнул он. Обуздав себя, он продолжил более спокойно. — На Христа у вас надежда, единственная надежда человека. Оставьте своих богов. Обратитесь к Христу, и Он поможет.

— Я ничего о Нем не знаю, — ответила Дахут — смиренно?

Он кивнул.

— Я слышал, как вы в детстве смеялись над его слугой. Не бойтесь, Дахут. Я поступал и хуже, пока меня не охватила божественная милость. Попросите, и она вам будет дана.

Она задумалась.

— Как я это сделаю? Чего я стану искать? Ты просветишь меня, Будик? Я верю тебе, а не старому ошпаренному ворону Корентину.

— Он святой. — В нем всколыхнулась память, пророчество, сказанное на этом мысе в ночь шторма и кораблекрушения. — Ваша бессмертная душа в опасности, осторожнее! Но если вы перед ним робеете, что ж…

Дахут выскользнула, чтобы подойти к мужчине. Он выпрямился. На ее поднятом лице еще остался легкий след горя; взгляд ее был ясен.

— А ты еще поговоришь потом со мной?

— А, да, но вряд ли здесь.

— Нет. Скажи, когда ты будешь в следующий раз в увольнении, и мы встретимся в Исе, как и раньше.

Они назначили время и место.

— Нам лучше тронуться обратно, госпожа, — сказал Будик. — Солнце быстро садится.

— Будет умнее не входить вместе в город, — ответила она. — Ступай первым. Я — я готова недолго побыть здесь одна, здесь, в этом месте, где ты был так добр. Словно ты оставил цветы. — Она опустила ресницы. — Я подумаю над тем, что ты посоветовал, и… если осмелюсь, пошепчу с твоим Христом.

— Дахут! — крикнул он в порыве радости.

Она смотрела, как он свернул вниз по дороге. Когда солдат был достаточно далеко, она привела себя в порядок и захлопала в ладоши. Вспомнив то, что произошло, она чуть улыбнулась, и некоторое время спустя направилась на запад. Дахут шагала уверенно.

Прилив все прибывал, но течение по-прежнему спокойное и ворота были открыты, когда Форсквилис после Бдения возвращалась домой. Зимнее солнце было едва видно. Когда она по трапу спускалась на пристань, из двери пакгауза выбежала другая женская фигурка. Королева вгляделась сквозь наполнившие бухту тени.

— Дахут, — сказала она. — Что тебя сюда привело?

Молодая женщина остановилась перед ней. Казавшиеся громадными глаза ловили свет.

— Пожалуйста, мы можем поговорить? Наедине?

Форсквилис поколебалась, прежде чем ответить.

— Когда?

— Сейчас. В остальное время ты редко бываешь в Исе. Мне приходится ловить любую возможность.

Голос Форсквилис оставался таким же холодным, как воздух.

— Замечательно. Ступай за мной.

Она обошла бухту и повела ее вверх по лестнице Башни Ворона. Стража в благоговении дала им пройти. В нескольких сотнях футов дальше Форсквилис остановилась, в нише катапульты. Несмотря на холод, она положила руку на зубец и уставилась на море. Вздымались темневшие воды. Птицы наполнили бледное небо над ними взмахами крыльев и тонким писком.

— Говори, — велела она.

Дахут заговорила расстроенным голосом.

— Отчего ты со мной так холодна, Форсквилис? Что стало с нашими уроками чудотворства?

— Я больше не стану учить тебя своему искусству, если ты будешь продолжать в том же духе. Ты уже причинила достаточно вреда, а впереди нас ждет еще больше вранья.

Дахут поймала женщину за рукав.

— О чем ты? — завопила она. — Да кто я такая, как не жертва того, что произошло?

— Ты прекрасно знаешь.

— Думаешь. Я хотела тех ужасных поединков? — у девушки в горле застряло рыдание. — Нет, я клянусь. О, какая я была глупая, и неосторожная. Вы, сестры, меня предупреждали. Я исправлюсь. Но н-никогда мне и не снилось, что ты будешь верить той гадости, что обо мне говорят!

— У меня свои сны. И в них я рада, что Нимета — мой единственный ребенок. — Форсквилис обернулась и посмотрела прямо на Дахут. — Будучи всегда у них в душе, ты тот ключ, которым отпирается их гибель. Сны не всегда понятны, все так мрачно и дико, но там всегда есть ты, в центре всего. Больше наша судьба предопределяться не может. Если ты помиришься с Богами, то все по-прежнему будут определять Они. Но надежды на это мало.

Дахут отошла.

— Да разве я их оскорбила? Я, кто надеется и молится, чтобы не господствовало ничего кроме Их воли? А как же король?