— Зачем?

Она наклонилась вперед.

— Потому что я люблю тебя, Граллон.

Он притянул ее к себе. Когда она поднялась с кровати и стала искать одежду, за окном был тусклый восход.

— Ведь ты не уходишь, правда? — спросил он. Огонь погас; от усталости ее голос был невыразительным.

— Я должна. Никому не говори о том, что между нами было.

Он взволновался, встревожился.

— Почему?

Она смотрела на него таким взглядом, словно из клетки, куда ее заперли.

— Ты не уступишь, — сказала она. — Прошлой ночью я говорила неправду. Я думаю, что мне велела прийти затемненная луна, а когда ты заснешь, найти нож и полоснуть тебя по горлу. Так Ис хотя бы можно было спасти. Но я не смогла. Теперь я должна уйти и вынести наказание, какое только смогу. Прощай, Граллон.

Он рванул вслед за ней. Она знаком велела ему остановиться, и он почему-то только и смог, что послушаться и беспомощно смотреть, как она одевалась. Потом они едва поцеловались. Она повернулась и ушла, ни разу ни оглянувшись.

— Сегодня я поеду верхом, — сказала Дахут. Прежде чем ответить, горничная поколебалась:

— Опять? Моя госпожа проводит много времени в седле. — Она не рискнула упомянуть о запущенных священных и светских делах, и лишь добавила: — Вы хотя бы должны взять с собой сопровождающих. На той стороне могут повстречаться нехорошие люди, или случится что-нибудь, и некому будет помочь.

Дахут вскинула голову.

— Я знаю, что делать. А ты должна делать то, что умеешь.

Служанка сложила на груди руки и низко поклонилась. Дахут не выносила, когда слуги вмешивались. Наследовав дом Фенналис, она не только с пола до потолка заменила в нем отделку и мебель, но и полностью заменила всю прислугу. Давая волю языку, и шлепая их по щекам и по ушам, быстро их увольняя, она добилась того, что домашние ей подчинялись как следует.

Но они за ней следили, следили постоянно, а когда она уходила, судачили на ее счет.

Свою свечку она взяла с собой в ванную. Там горели лампы; благоухания смешивались с туманами — видениями горячей воды. Она там долго блаженствовала, восхищаясь своим телом, наливая его силой, прежде чем подняться и позвать горничную. Насухо вытеревшись, она вернулась в ванную и облачилась в разложенные там наряды — льняную тунику, брюки из телячьей кожи, полуботиночки, сумка и привязанный к поясу кинжал. Слуга расчесал и заплел ей волосы и плотно уложил их светящимися кольцами вокруг головы. Она стала носить их короче, чем большинство женщин в Исе, распущенные, они доходили ей только до середины спины. Так их длину было легче замаскировывать.

Позавтракала она как всегда легко, хлебом, маслом, сыром, медом и молоком. Когда рядом никого не было, она вынула из кошелька пузырек, потрясла его в руке, поцеловала, и выпила настой. Потом надела шерстяной плащ, толщина которого скрывала изгибы ее груди и бедер. Все завершал капюшон.

— Ждите, когда я вернусь, — сказала она и вышла навстречу зимней заре.

Свысока было видно, как крыши в нижнем Исе высвечивались из тьмы, тогда как вершины башен уже морозно сияли вовсю. Над серовато-синим морем неуклюже вздымались мысы. Воздух был тих и прохладен. Пока еще на улицах никого не было. Когда из дома ее уже не было видно, она сменила свою походку и пошла более развязно, как она тайком научилась. Ей казалось, что так она похожа на мальчика.

Зачастую она в сущности искала конюшни за Верхними воротами, поскольку в черте города кроме короля лошадей держать никому не разрешалось. Но никто не догадывался, что Дахут так поступала не всегда. Сегодня она окольным путем направилась в Нижний город. Пока она шла, свет усиливался, а движение увеличивалось.

Проходя мимо Шкиперского рынка, чтобы пересечь дорогу Лера, она обнаружила, что на площади, которая обычно в это время пустовала, собралась небольшая толпа, причем народ все прибывал и проталкивался вперед. Она дернула за рукав какого-то рабочего.

— Чего там? — спросила Дахут. Она постаралась, чтобы голос был ниже и грубее.

Бросив на нее мимолетный взгляд, он мало что разглядел под темным капюшоном.

— Я слышал, там стоит чужой корабль, — сказал он ей. — Какие-то северяне.

Мгновенно захотев посмотреть, женщина смешалась с толпой и протолкнулась на пристань. Из-за отлива Морские ворота отворились. Корабль, которому предстояло стоять там, пока не рассветет, когда команда проберется между скал, подплывал все ближе. Не менее опытным глазом, чем у исанцев, она определила, что это действительно был корабль из-за Германского моря, но не совсем типичный саксонский корабль. Корпус около семидесяти футов в длину, с широкими перекладинами, обшитый в накрой, открытый в тех местах, где сидело двадцать гребцов. Высокие вырезанные форштевень и ахтерштевень. По правому борту одно рулевое весло. Мачта, нок-рея, и посреди корабля лежал свернутый парус. Некогда яркая краска облезла и откололась, выдавая долгие странствия. Людей было человек сорок, в основном крупные и белокурые. Капитан их — по ее предположению — стоял на носу в шлеме, в кольцевой кольчуге, с копьем в руке, и даже на таком расстоянии представлял собой роскошное зрелище.

— Пираты? — забеспокоился кто-то.

— Да нет, — заглумился другой. — Будь они такими сумасшедшими, чтобы отправить против Иса один-единственный корабль, они бы досюда не добрались. Но берегись уличных драк.

— Может и нет, — сказал третий. — Когда варвары в хорошем расположении духа, зачастую они ведут себя вежливее, чем городской люд. Я бы с радостью послушал те байки, что они плетут, если хоть кто-то из них говорит на нашем языке.

Дахут чертыхнулась про себя. Мешкать она не могла. Сегодня у Будика выходной. Он, может, уже ждет.