— Да вы не беспокойтесь. Мне и без шоколада хорошо.

— Глупости. Горячее молоко у нас есть, и Меган в любом случае приготовит вам чашечку.

— Вы очень любезны. Но мне все равно следовало предварительно вам позвонить.

— Но вы заробели, не так ли? — Он улыбнулся. — Дело, видите ли, в том, что у нас дочь примерно вашего возраста. Она инженер, и я, наблюдал за ее жизнью и работой, пришел к выводу, что молодой женщине очень не просто преуспеть в профессии. В наши дни конкуренция среди молодых специалистов вообще очень велика, но особенно трудно приходится девушкам. И мне бы хотелось надеяться, что если она столкнется с серьезной проблемой, то какой-нибудь старикан вроде меня, который знаком с ее деятельностью, уделит ей некоторое время.

Конечно, ей не следует ожидать, что он станет разговаривать с ней о, скажем так, старших партнерах фирмы, в которой она работает. Возможно, они порядочные негодяи, но он все равно не считал бы себя вправе обсуждать с ней их поведение. Но если бы речь зашла о технических деталях ее работы — о вещах, с которыми, как ему кажется, она так или иначе уже знакома, — что ж, тогда он не нашел бы ничего для себя предосудительного в том, чтобы их с ней обсудить. Согласны?

Выслушав эту хитроумную преамбулу, Кэти улыбнулась. Она отметила про себя, что его голос снова обрел прежнюю юношескую энергию, которая так ей импонировала.

— Без сомнения, она оценила бы такой подход, сэр.

— Отлично. А вот и Меган с горячим шоколадом. Я, дорогая, сейчас рассказывал сержанту о нашей Марион.

— Вон ее портрет. Мы, знаете ли, очень ею гордимся. — Миссис Пью указала на фотографию в рамке, стоявшую на каминной полке. — Ну, вы разговаривайте, а я пойду приберусь на кухне.

— С этим можно и подождать. Лучше посиди с нами, дорогая.

— Боюсь, я с вами не останусь. Я не столь профессионально бесстрастна, как Гаррет, сержант. Когда он говорит о жидкостях, вытекающих из человека, или о внутренних органах человеческого тела, то можно подумать, будто он рассуждает о деталях машины. Я же всякий раз воссоздаю картину происшедшего в своем воображении и словно воочию вижу все те кошмарные вещи, которые делают люди по отношению друг к другу. Все это вызывает у меня тошноту, и я ничего не могу с этим поделать.

Пью снисходительно хмыкнул и, взяв чашку с шоколадом, откинулся на спинку стула.

— Полагаю, сейчас вас более всего интересует версия, выдвинутая доктором Бимиш-Невиллом. Кстати, он самый настоящий доктор — говорю это на тот случай, если вы в этом сомневаетесь. Я навел о нем справки, когда впервые столкнулся с ним и ознакомился с работой его клиники. Интересный субъект, ничего не скажешь. Прослушал курс медицины в Кембридже, работал какое-то время в Адденбруке, а потом перешел в один из лондонских госпиталей — Гайс, если мне не изменяет память. Будучи студентом, исповедовал радикальные взгляды. Это было нормой в конце шестидесятых, хотя для студента медицинского факультета обязательным вроде бы и не считалось. Он даже подвергался аресту во время беспорядков в Гарден-Хаусе — помните такой эпизод? Разумеется, не помните. Вам, вероятно, тогда было лет десять, не больше. Как бы то ни было, проживая в Лондоне, он проникся большим интересом к альтернативной медицине, бросил в начале семидесятых работу и уехал в Китай изучать акупунктуру. Написал статью для журнала «Ланцет» об альтернативных медицинских практиках в Китае, а когда вернулся в Англию, издал книгу «Холистическая терапия» или что-то в этом роде, которая была довольно хорошо принята. Полагаю, здесь, в Стенхоупе, ему удалось опробовать свои теории на практике. Насколько я знаю, он еще несколько раз ездил в Китай, а также выступал с лекциями, пропагандируя свои идеи.

— Значит, вы одобряете деятельность его клиники, профессор?

— Я этого не говорил. Но я не отношусь и к тем медикам, которые считают, что вся альтернативная медицина — это полнейшая чепуха и вздор. Ничего подобного. Я слишком хорошо отдаю себе отчет в том, как мало все мы знаем о том, как функционирует человеческий организм. Я даже не всегда понимаю, почему он вдруг перестает работать, и уж тем более не в силах объяснить, почему другой при аналогичных условиях продолжает исправно действовать. Поэтому, если кто-то говорит, что может излечить ревматизм в руке, втыкая иглы в большой палец ноги, я говорю ему: желаю удачи, парень, дай Бог, чтобы это помогло. Равным образом, если кто-то берет некую субстанцию, вызывающую при приеме те же болезненные симптомы, которые есть у вас, разбавляет ее до такой степени, что в стакане остается всего несколько молекул, дает вам выпить и излечивает вашу болезнь, то я, хотя все это представляется мне совершеннейшим абсурдом, снова говорю: в добрый час, парень, желаю тебе удачи.

Но что более всего меня заботит в случае с доктором Бимиш-Невиллом и его клиникой — так это его самомнение. Он не говорит, что практикует лишь некую отрасль альтернативной медицины, но убежден, что она — единственно возможный путь. Это, быть может, и неплохо, когда требуется убедить человека в необходимости бросить курить, заставить его придерживаться диеты или уделять больше внимания физическим упражнениям. Неделя или две в Стенхоупе для тех, кто может себе это позволить, определенно принесут больше пользы, нежели вреда. Но как быть бедолаге, у которого серьезное заболевание, но которому предлагают забыть о традиционном лечении, таблетках и хирургии и переключиться на средства, не имеющие под собой никакой научной основы? Вот что меня раздражает, и я так прямо об этом и заявляю. Кстати, одно время мы с доктором Бимиш-Невиллом вели в этой связи весьма оживленную полемику на страницах газеты «Дейли телеграф». Одна местная газета подхватила эту тему и напечатала по поводу клиники Бимиш-Невилла нелицеприятную статью, которая, надо сказать, очень ему не понравилась. Так что в его глазах я отнюдь не беспристрастный свидетель. По его мнению, я настроен по отношению к нему враждебно и даже, возможно, пытаюсь его опорочить. Вот как он думает. Поэтому, когда дело касается смерти Петроу, я должен принимать это к сведению, и вам, Кэти, советую тоже иметь это в виду.

Кэти кивнула:

— Я вас понимаю. Я тоже ощутила в атмосфере клиники нечто такое… скажем так, определенную нетерпимость… и убежденность в правильности всего, что там происходит. Должно быть, именно по этой причине такой человек, как бизнес-менеджер, чувствует себя в клинике неуютно. Он настолько нормален, что кажется там странным.

Пью рассмеялся:

— Возможно, в вашем суждении и есть рациональное зерно, но рассматривать сотрудников клиники только как каких-нибудь маньяков было бы ошибкой. В том, что они практикуют, достаточно здравого смысла. Но, как обычно, один человек портит все дело. Между тем у этого человека много могущественных покровителей, и это тоже следует помнить. Многие влиятельные люди прошли через Стенхоуп и остались под впечатлением мощной индивидуальности директора.

— Мое внимание неоднократно привлекали к этому моменту.

— Понятно… В таком случае обратимся, быть может, к материальным свидетельствам?

Кэти кивнула:

— В самом деле, интересно, как они вписываются в картину событий, воссозданную доктором? Что вы об этом скажете?

— В соответствии с тем, что инспектор Таннер поведал мне сегодня утром, Парсонс обнаружил тело вскоре после шести утра. Он вызвал Бимиш-Невилла, они с ним пошли в храм и вместе спустили тело на пол. Потом Бимиш-Невилл отправился в большой дом и обыскал комнату Петроу, изъяв из нее все, что ему не понравилось. Принимая во внимание время вызова полиции, можно предположить, что было десять или пятнадцать минут девятого, когда они снова подняли тело. Таким образом, труп Петроу мог пролежать на полу около полутора часов. Это способно объяснить уплощение мускулов и локализацию синюшных пятен в том случае, если диффузная синюшность уже началась, но полное окоченение еще не наступило. При таких условиях вероятное время смерти следует отнести ближе к двум часам ночи. Бимиш-Невилл также дал краткое описание находившихся на теле Петроу вещей в момент его обнаружения, что вполне соотносится с замеченными на торсе Петроу следами от ремней, о которых я упоминал при вскрытии.