– Ты чего хромаешь?

– А!
– отмахнулся гость.
– Поскользнулся на палубе. И сломал лодыжку. Теперь вот сижу без работы.

– Будет тебе работа. Сторожем, - благодушно отозвался Бенедикт.

– Ага!
– усмехнулся мужик, - Делать нечего, знай себе спи!

– Еще чего! Нужно будет подметать очень большой двор. Ежедневно.

– Тогда по рукам!

Ударили по рукам; Бенедикт насупился, оскалился и нацелился носом в пиво - у его гостя была странная прозрачная кожа, словно та желтоватая патина на древних мраморных статуях, и это стесняло, мешало вдохнуть. Угощал Бенедикт - резко выдохнув, он розлил последнее пиво, и пена в его стакане вытекла и поползла на стол. Бенедикт нервно, с резким шуршанием потер ладонь о ладонь, как будто бы что-то или кого-то (падре Элиа?) собирался стереть в порошок.

(А падре Элиа так говорил: "Твое стремление к Богу движется только вверх. Плотская страсть мчится по горизонтали. Если двигаться к Богу прямо, ты сгоришь, созерцая Его лик; тяжкая похоть размечет тебя по земле. Сталкиваясь, эти страсти образуют спираль, сжимающую витки вокруг Всевышнего. Помни, твое влечение ко мне - только слепая и сырая сила - как конь Парсифаля, блуждающий в лесу и окольным путем везущий хозяина к Святому Граалю").

Гость его тихо рассмеялся. Оба выпили остатки и смущенно оцепенели. Вот тогда Бенедикт и позвал:

– Идем.

Притворяясь пьяными, оба вывалились из кабака. Бенедикт вел человека под руку и радовался, торжествовал - его "кошачьи усы" впервые сработали так удачно.

В то время уже начинался август, и ночь была очень темна, безлунная и облачная. Духота, обычная в это время бешеных псов, никак не желала уступать место прохладе.

Господи Боже мой, об этом почти невозможно думать!

Как они добрались, Бенедикт забыл и не мог теперь вспомнить. Просто он вел своего гостя и не собирался его выпускать. Тот шел послушно. У ворот Бенедикт, подумав, свернул налево:

– Через стену!
– распорядился он, и оба как-то ее перепрыгнули.

Воспоминание остановилось и замерло. Дремлющее тело напряглось и втянуло голову в плечи.

Тьма в университетском дворе всегда казалась гуще и темнее, чем снаружи. Бенедикт снова поймал гостя за рукав и почти потащил его к сторожке. Сейчас замка там не было, и дверь можно было открыть.

А теперь втянулся живот и расширились нижние ребра.

У входа Бенедикт не выдержал и прикоснулся губами к уголку его рта. Рисковал получить в брюхо ножом; своего кинжала он так и не достал, оружие бесполезно моталось на шее. А потом заиграл языком, словно змей, растворяя неподатливые губы. Губы его быстро раскрылись, но остались сжатые челюсти. Зубы твои встали не дугообразным частоколом, как у всех - клыки чуть выпирают в углах почти прямого зубного ряда.

Оборвав поцелуй - а ты так и не шевельнулся - Бенедикт толкнул дверь плечом, так и не выпуская гостя. Дверь отворилась, и он стал теснить его туда, удерживая за плечи. Тот отступал - не сопротивлялся, не упрямился, просто не знал, куда надо идти. Но знал Бенедикт. Как-то сориентировавшись, он, словно в танце, повел новичка к постели и снова припал к его губам. Они раскрылись, уступили и челюсти; слились, наконец, дыхания, и воздух стал общим. Возможно, Бенедикт вдыхал его, гостя; темноту между веками и глазами сменило алое пламя. Ему самому раздирало чресла; он схватился за пояс нового друга обеими руками, подтянул его к себе и левой ладонью пополз вниз. Бенедикт исходил из того, что никто и никогда просто так желать его не будет. Но сейчас: платные мальчики позволяли куда меньше, чем этот случайный гость, а под рукой обнаружился очень лестный и надежный стояк. Бенедикт широко улыбнулся в темноте, гость этого не увидел.

Но гость вдруг остановился - идти было уже некуда, лежанка ударила его под колени.

– Погоди-ка, - прошептал гость, - Мы одеты.

– Ага. Я забыл.

Кто тут кого раздевал, непонятно. Одежды упали, и гость потянул Бенедикта за собою.

...

В утренних сумерках Бенедикт развернул любовника спиной к себе, тот без сопротивления повиновался. Прихватив член его левой рукой - а вонзиться еще нельзя, наши тела плохо знакомы друг другу... Что-то он сделал, как-то поступил, хребет его освободился, стал двигаться подобно луку или позвоночнику бегущей кошки. Но опирался Бенедикт все-таки на шесть точек, на локти, колени и пальцы ног, не решался упасть. Поэтому ощущал не кожу его, а только тепло.

Когда сумерки пронизал свет, Бенедикт уже устроился у ложа и сидел, напряженно всматриваясь в лицо загадочного приятеля. Тот вроде бы дремал, и легкая улыбка делала его похожим на новорожденного или только что умершего. Он ушел в себя, и хозяин надумал расшевелить гостя. Человек этот был именно тем, кто нужен. Бело-золотой свет, с ним связанный, теперь стал нимбом и не собирался покидать Бенедикта.

– Э-эй? Пора!

Он осторожно пошевелил спящего за плечо, а когда тот приоткрыл глаза, уставился прямо в зрачки. Гость, однако же, глаз не отвел. Он сощурился, и глаза его превратились в полумесяцы; потом обстоятельно потянулся и заулыбался еще шире; тут и Бенедикт почувствовал, как углы рта ползут к ушам, а в груди вскипает легкий смех. Он отвел глаза, развернулся и снова грозно взглянул на гостя. Сжав кулаки и стиснув брови, он заявил:

– Пока я здесь, ты не будешь принадлежать никому другому. Ты понял?

Глухо он говорил, угрожал, но друг его совершенно не испугался. Он улыбнулся еще лучезарнее, и вся кожа его вновь обрела прозрачный оттенок мраморной патины.

– Слава Богу!
– ответил он, хихикнул и махнул рукой.

Бенедикт левой рукой схватился за лоб, нечаянно размазав сперму. Хмурясь и изумляясь одновременно, он спросил:

– Что?!

– Ну, у меня появился могущественный– (удивительно, что пьяный матрос знает это слово)– покровитель, и он больше никого не подпустит ко мне! Здорово!