Бенедикт отправился к себе, по-студенчески попинывая листья. Они не разлетались, а просто сдвигались с шорохом. Слежались.

Работа о Платоне сейчас была ни к чему. И в то же время очень нужна, чтобы дождаться вечера. И чтобы ее автор наконец оставил ректора в покое. Бенедикт злился, но бессильная злость была сейчас где-то в отдалении, потому что злился он главным образом на Игнатия. Это мучило его чисто физически, заставляло напрягаться и удерживать гнев подальше. Если: если...

Но чем он заработал этот золотой? Если сказал мне, то, значит, скопил мелкой контрабандой либо взятками с фуксов. Со старшими он не связывается. За что его подкололи? Он мог обидеть, обсчитать или оскорбить кого-то, а то и целое землячество. Или тех беззащитных и злых, кто вне землячеств. Но если... Все-таки, если он... Да кому он здесь нужен, кроме меня? Примем, что им нужен он. Тогда речь идет о незаметном преступлении. Я его никогда не ограничивал, и он до сих пор не наглел. Но если им нужен я? Тогда непонятно, кто они – тогда как, если охотятся за Игнатием, то они - это студенты. Кто может охотиться за мною? Кому я нужен? Или господам постарше просто не дали доиграть и сжечь несколько ведьм, чтобы самим освободиться от страха пред инквизитором? Они теперь...

Не надо! Не надо! Бенедикт заметил привычный оскал свой - резец на резец, - и решил увести мысли от этого пути к помешательству. Именно так, из-за "допустим", из-за всяческих "если" и начинается матушка-паранойя, околоумие, очень логичное на вид (а логику он преподает! логика его и заводит в тупик). Мысль паранойи невероятно сильна и стягивает на себя все остальные. Ей не нужны посылки из внешнего мира.

Неважно, не имеет значения, что тот золотой был скоплен длительными трудами, а потом приобретен у менял за немалую плату. Его, один золотой, удобнее хранить. И удобнее потерять. Но все же: кто посмел дать ему золотой?! Кто, кроме меня, а у меня нет свободных золотых и не бывало почти никогда?! Невозможно не доверять ему - больше нет никого. Ректор Бенедикт совершил именно эту ошибку и упорствовал в ней: не было у него ни ближнего, ни дальнего круга, только он, Игнатий. И Игнатий в очередной раз высмеет его, довольно-таки беспощадно. Но нельзя ревновать - Игнатий потерял свой золотой и может стать неосторожным. Не хватало еще, чтобы я потерял осторожность, чтобы я утратил разум от ревности!

Университет? Мой университет? Я университета? Да к черту этот мелкий капризный Ватикан!

Сообразив, что речь идет действительно о бреде, Бенедикт погнал себя в каморку, в этот гроб, оснащенный дверью с защелкой. Там, поскольку занятий у него сегодня нет, можно подремать. Все, что есть у него - постель, умывальник, жаровня и свечи. Тогда спать, потому что эта ночь уже была бессонной, и будет следующая бессонная, уже с другим. Постель его состояла из промятого соломенного тюфяка и трех шкур: двух овчин и длинношерстной пегой собачьей. Кожаная подушка и очень неплохое легкое одеяло из тонкой шерсти иных овец. Он растянулся на спине поверх одеяла, не раздеваясь. Зря он это сделал - настоящий сон не пришел. Просто он задремал, а сны, точное воплощение прошлого, приходят, если они страшны и требуют воплощения.

...

Итак, чуть больше десятка лет тому назад, как и неделю назад, университету понадобился дворник. Отбросы лежали, попахивая, и никто этим не занимался. Потому что двором и имуществом занимались сразу два должностных лица, и они, естественно, вступили в конфликт. Никого тронуть было нельзя, потому что каждый из них обременен семьей - вот этого, будь оно проклято, бессемейный ректор и не понимал! При чем тут вообще семья?! Выждав две-три недели, он отправился на одну из своих довольно редких прогулок...

Да, он пошел в дальний кабачок, "К рогатому оленю". Место это опасное, поэтому при Бенедикте был короткий кинжал, скрытый под одеждой (женское, незаметное оружие вроде жала; как и жало пчелы, больше одного раза его не применить). Но: там вместо столов хозяин расставил бочки, и можно было посидеть одному, присмотреться к людям и выбрать кого-нибудь - так или эдак. Его знали там и отвели бочку в углу, у стены. Помилуй меня, Господи Боже мой, если можешь! Я никогда не молился Пречистой Деве Марии...

Так. Никто меня не тронет? Сутенеры и воры, и даже семинаристы. Наши парни их бьют, регулярно. Те сдаются, прикрывают ладонями головы. Бесполезно...

Бенедикт посиживал себе, потягивал пиво. Ждал неизвестно чего.

И тут, показалось ему, сам воздух пред ним расступился, побежала волна то ли воздуха, ровного ветра, то ли золотисто-белого света. Показалось, что пол качнулся, как палуба. Он взглянул - а за бочкою перед стойкой давно уже обитает человек. Он сидит, тянет единственную кружечку пива и блестел зародышем лысины и чернотою волос. Тут в Бенедикта, если смотреть на него извне, вселился отчаянный, предприимчивый и энергичный бес. Сам он потом не понял, как это получилось. Взглянув на источник света своей души, он угадал его вмиг и призвал.

Как это выглядело на самом деле? Сидел человек, обняв единственную кружку ладонями. Он пил экономно и аккуратно - значит, беден, и денег на пиво у него недостает. Что-то уж слишком долго разглядывает пузырьки в глиняной кружке - а Бенедикт откуда-то знал, что именно пузырьки, а не пиво. Человек этот был одет в старую кожаную курточку и длинные штаны, как носят матросы. Еще одна куртка с меховым воротником висела на спинке стула. Шею он - стояло лето - почему-то обмотал жидким белым шарфиком. Моряк сидел в профиль, и Бенедикт разглядел тонкий и чуть курносый нос, блеск глаза, высокие скулы и прямые черные волосы, остриженные под горшок. Почувствовал пристальный взгляд и обернулся. Обрадованный Бенедикт - клюет!
– стал выводить его, подманивая жестом осторожно, как не совсем ручного крупного зверя. Мужик взял свою кружку, еще не совсем пустую, за ручку в кулак, потащил стул за спинку и куртку в зубы, а затем отправился прямо в бенедиктов угол. Заплечного мешка он так и не снял. Там он снова поставил стул и кружку, повесил, как прежде, куртку с воротником и сел, глядя сначала вопросительно, а потом, прикинув что-то, уже утвердительно. Бенедикт словно бы плыл в воздухе, а гость его молчал. Так же, молча, он допил кружку, и Бенедикт наполнил ее. Что ж, его подозвал к себе, как пса, прилично одетый господин. Бенедикт не был седым тогда - он был носителем распространенного и почтенного окраса "соль с перцем". Мужичок молчал, и говорить пришлось Бенедикту: